Ник Перумов 
Душа Бога. Том 1

Миры Упорядоченного – 

Ник Перумов
Гибель Богов-2. Книга восьмая. Душа Бога. Том 1

© Перумов Н., 2020
© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

* * *

Синопсис, или что было раньше

После окончания событий, описанных в романе «Война мага», Новым Богам Упорядоченного, Хедину и Ракоту, казалось, что настала мирная передышка. Два мира – Мельин и Эвиал – были спасены, слившись так, что на их месте возник новый мир. Спаситель, явившийся в Эвиал, был отброшен, хоть и не побеждён. Пленённая в Западной Тьме волшебница Сигрлинн, возлюбленная Хедина, вырвалась на свободу. Пал коварный Архимаг Игнациус, заманивший было Хедина и Ракота в ловушку, пал и гениальный, но безумный чародей Эвенгар Салладорский, мечтавший достичь божественности. Предавшая Хедина эльфка-вампирша Эйвилль погибла тоже, оставив в руках Нового Бога ценнейший артефакт, залог Дальних, данный ей как доказательство серьёзности их намерений. 
Боевой маг Долины Клара Хюммель сумела вытащить из Эвиала одного из хранителей кристаллов магии, дракона Сфайрата. Ей удалось отыскать тихую гавань, мир под названием Кимма, где они и зажили как муж и жена, успев родить четверых детей, ибо время там текло быстрее, чем, к примеру, в Обетованном или даже в Мельине. 
Однако мирной передышки не получилось. Планы Хаоса и Дальних Сил были сорваны, но полного поражения они не потерпели. Подмастерья Хедина вынуждены были вступать в бой во многих местах, удерживая равновесие. 

Линия Клары Хюммель 

Мирная жизнь Клары Хюммель оказалась нарушена, когда к ней в гости пожаловал странный местный маг, назвавшийся Гентом Гойлзом. Он намекнул, что догадывается о её истинном происхождении; и, хотя на первый взгляд визит его не нёс никакой непосредственной угрозы, Клара забеспокоилась. 
Её беспокойство оказалось не напрасным. 
В этом же мире оказался эльф-вампир Ан-Авагар, из гнезда уже упомянутой Эйвилль; он служил Хедину, однако службу эту понимал весьма своеобразно, скорее как индульгенцию на кровавые злодейства. 
Пытаясь разобраться, что за зло творится в окрестностях родного посёлка, дети Клары и Сфайрата угодили в древнюю ловушку, расставленную неизвестно кем, но явно на «сильных магов». Непонятным для Клары образом этот капкан оказался связан с совсем иным, находящимся в Межреальности и установленным гномами-подмастерьями Хедина, рассчитывавшими «захватить живьём хоть одного Дальнего». 
Одновременно уже упомянутый вампир Ан-Авагар, помимо всего прочего, вызвал нашествие подъятых из могил мертвяков на посёлок, где жила Клара с семьёй. Выбирая, броситься ли сразу на поиски детей или вернуться к дому и помочь беззащитным перед мертвяками селянам, Клара поссорилась со Сфайратом, и он один пустился в погоню. 
Кларе удалось отразить нападение мёртвых – причём помощь неожиданно для себя оказал и сам вампир, начавший проявлять к Кларе совсем не вампирий интерес; она смогла добраться до ловушки, где были заперты её дети. Однако волшебница не сумела бы пробиться к ним, если б не помощь со стороны странного, но могущественного чародея, назвавшегося Кором Двейном. 
Детей Кларе удалось отбить, но при этом она вступила в бой с гномами-подмастерьями Хедина, что изо всех сил спешили к сработавшей ловушке, будучи убеждены, что «захватили Дальнего». 
Кор Двейн уверяет её, что теперь она враждует с Новым Богом Хедином, который «подобного не прощает». 
В то же самое время девочка Ирма, оказавшаяся в невольных ученицах у Клары Хюммель, попадает в замок к странным магам, «брату и сестре» Кора Двейна по имени Скьёльд и Соллей. Соллей берётся обучать Ирму магии – Клара до этого открыла в девочке немалый талант. 
Освободив детей, Клара должна теперь разыскать мужа, дракона Сфайрата, и объясниться с ним. 
Вернувшись с детьми в Поколь, Клара обнаружила селение почти полностью разорённым. Страж-кот Шоня, однако, уцелел и сумел сохранить в неприкосновенности дом Клары и Сфайрата. Людям из этих мест помогли перебраться в другие деревни маги Беллеоры, ближайшего большого города. 
Клара с детьми и Шоней отправились на поиски Сфайрата. 
В Межреальности, однако, их перехватил отряд подмастерьев Хедина под водительством гнома Керрета, того самого, что едва не пленил детей Клары в расставленной «на Дальнего» ловушке. Керрет потребовал от Клары «сдаться»; она отказалась, однако сумела втянуть гнома в переговоры. Никто не знает, чем бы закончилась их беседа, но по какой-то случайности вспыхнула схватка. 
Зося, младшая дочь Клары, была тяжело, почти смертельно ранена. 
Кларе удалось удержать её на самом краю смерти, однако долго так продолжаться не могло. К счастью, Чаргос, старший сын Клары, смог вовремя привести помощь. 
На подмогу подоспел чародей Скьёльд, названый брат волшебника Кора Двейна и чародейки Соллей. Ему удалось спасти Зосю; Клара с детьми оказались в замке Кора Двейна. Хозяин не один раз пытался убедить Клару «встать с ним плечом к плечу» и сражаться «за свободу всего Упорядоченного, ибо боги не имеют права повелевать смертными», но Клара всякий раз отказывалась. 
Тем не менее, ощущая себя в долгу перед спасшими её ребёнка чародеями, Клара добровольно решила выполнить их задание. Детей она спрятала на нашей Земле, в закрытом от магии пространстве, где их никак не смогли бы разыскать. 
Сама же Клара отправилась в некий мир, где – по слову Кора Двейна – ей предстояло задержать слуг Хедина и добиться, чтобы порталы в этом мире оставались бы открытыми как можно дольше – через них перебрасывались подкрепления на войну. 
Кларе удавалось достаточно долго сдерживать подмастерьев Познавшего Тьму, однако в конце концов ей пришлось оставить защиту портала. Она ощущала в глубине этого мира, совершенно обычного и ничем не примечательного мирка странные сгустки силы, дающие странное, ни на что не похожее эхо. 
Клара попыталась понять, что же это такое; и даже успела выяснить, что таинственные сгустки образуют нечто вроде линии чудовищного разлома, способного вскрыть не только сам мир, но и Межреальность вокруг него. 
Однако в этот миг то ли сработали охранные чары этих диковинных артефактов, то ли вернулись странно искажёнными заклятия самой Клары – но её накрыло тяжким магическим поражением. Бесчувственную, её взяли в плен подмастерья Хедина и попытались доставить в Обетованное. 
Лекари-эльфы прилагали все усилия, чтобы спасти Клару, однако она умирала. 
Именно такой, умирающей, её и нашёл не кто иной, как вампир Ан-Авагар. 
Недолго думая, он выкрал её, чувствуя неизбежность её гибели и поклявшись спасти любой ценой. 
Ан-Авагар доставил бесчувственную чародейку в один из миров, где у него было устроено логово. Мир этот находился в магической «тени» другого, куда крупнее и закрытого, так что отыскать тут беглецов было бы куда труднее. Волшебница умирала, и вампир прибег к последнему средству, вливая ей в вену собственные эликсиры, созданные для поддержания сил вампиров, а не живых. 
Ему удалось задержать Клару Хюммель на самой грани смерти. 

Ан-Авагар лечил Клару, для чего ему приходилось совершать нападения на обитателей этого мира, отнимая жизни, забирая кровь, потребную для составления эликсиров.
Его активность не осталась незамеченной.
К месту его охоты явилась целая экспедиция воинов и боевых магов, очевидно, обладавших некими средствами воздействия на вампиров, – Ан-Авагар ощущал гудение и жужжание в голове, не дававшие сосредоточиться и толком использовать магию. Явившиеся воины обнаружили гномий схрон, где оставалась Клара Хюммель.
Вампир вступил в бой, несмотря на неравные силы. В разгар сражения появились отыскавшие Клару дракон Сфайрат, чародей Скьёльд, гарпия Гелерра и Ирма Нарви с волком.
Между ревнивым драконом и вампиром вспыхнула схватка. Ан-Авагар был ранен. Сам дракон, увидав Клару, спросил лишь: «Где мои дети?!» Трудно сказать, чем кончилось бы это противостояние, но в этот миг начал рушиться сам мир, угодив в жернова раскалывающих Упорядоченное сил, и дракон Сфайрат успел выбраться из него, унося с собой Клару, Гелерру и Ирму Нарви с волком.
Чародей Скьёльд и вампир Ан-Авагар исчезли.

Линия гарпии Гелерры 

Полк гарпии Гелерры сражался в Хьёрварде, где неведомые противники бросили в бой мало что понимающих, но жадных до драки быкоглавцев, к которым присоединились низкорослые карлики-чародеи из дикого, не известного никому мира, где их вербовал какой-то странный, но явно очень могущественный маг. 
Разбивая воздвигнутый чужими волшебниками щит, Гелерра угодила под непонятное воздействие, лишившее её чувств и перебросившее неведомым образом далеко в Межреальность. 
Там она столкнулась с чародеем Скьёльдом, заявившим, что он якобы «спас» её, удержав от падения «в бездну, где кроются корни Мирового Древа». Скьёльд задал гарпии только один вопрос, что выбирает она – свободу или служение. Гелерра гордо ответила, что долг её – служение великому богу Хедину. Чародей, как и обещал, дал ей свободу, однако Гелерра оказалась не в каком-то из миров и даже не в Межреальности, а в странном призрачном месте, похожем на крону исполинского древа, где её, беспомощную, несло сильнейшим магическим потоком, мало-помалу превращая в демона. 
В конце концов охваченную отчаянием, разуверившуюся Гелерру вынесло в некий мир, но уже не крылатой гарпией-адатой, а жутким чудовищем. 
Там она столкнулась с неведомым врагом, охотником на демонов, и едва не погибла от его чар. Спасла её чародейка Соллей, оказавшаяся в нужном месте и в нужное время. Спасла и взяла с собой. В замке Соллей и Скьёльд принялись за «излечение» гарпии, как они называли это, утверждая, что они «в долгу» перед Гелеррой и помогают ей просто так. 
Попутно Соллей осторожно, не заходя слишком далеко, расспрашивала Гелерру о Хедине и её службе, утверждая, что они с братьями – исключительно «за свободу» и не потребуют с адаты никакой службы взамен. Более того, Соллей уверяла, что, борясь с их врагами-Дальними, она тем самым «споспешествует великому Хедину». Особенно волшебницу интересовал зелёный кристалл, залог Эйвилль, полученный вампиршей от Дальних и найденный потом Гелеррой в Межреальности. 
Гелерра никому ничего не обещала, однако её всё чаще посещали мысли, совсем не свойственные верному ученику Познавшего Тьму. 
Соллей и Кор Двейн добились успеха – они полностью излечили адату, вернув ей прежний облик и навсегда изгнав овладевшего ею демона. На крыльях Гелерры вновь отрастали прекрасные белые маховые перья, коими она так гордилась и утрату которых оплакивала столь горестно. 
Она чувствовала себя покинутой и преданной богом Хедином. Несмотря на все её чувства к нему, он не пришёл к ней на помощь, оставил в беде. Гарпия отчего-то считала, что Познавший Тьму непременно должен был «чувствовать», что с ней стряслось. 
Нельзя не добавить, что к выводам этим ей помогли прийти маги Кор Двейн и его названая сестра Соллей. 
После того как адата вновь обрела способность летать, она – как и Клара – решила «вернуть долг» спасшим её чародеям. Кору Двейну требовался зелёный кристалл, залог Дальних, ставший добычей Гелерры, который она потом отдала Хедину. 
Не чувствуя себя более связанной с Познавшим Тьму и успокаивая себя тем, что Кор Двейн тоже якобы воюет с Дальними, кои враги и Хедину, Гелерра отправилась к Обетованному. 
По пути, уже на ближних подступах, ей встретилось воинство Тьмы, ведомое Ракотом Восставшим, что вновь принял титул Владыки Мрака. Гарпия решила, что Ракот обратился против Хедина; по её мнению, лучшего момента, чтобы добыть кристалл, уже бы не представилось. 
Защищавшие Упорядоченное от натиска быкоглавцев ученики Хедина ничего не заподозрили. Для них это была счастливо вырвавшаяся из плена адата Гелерра, вернейшая из верных. Они пропустили гарпию. 
В доме Хедина Гелерре посчастливилось добыть заветный кристалл и выбраться невредимой. 
Адата доставила драгоценную добычу Кору Двейну, считая себя обязанной ему помочь. В ответ маг предложил ей оставаться в замке столько, сколько она пожелает, быть его гостьей, добавив, что не сомневается – Гелерра найдёт себе достойное дело. 
Но, пока она ожидала таковое, до замка добрался израненный дракон Сфайрат. Он разыскивал Клару Хюммель и детей, он почуял запах пролитой драконьей крови и по этим следам добрался до крепости Кора Двейна. Чародей вместе с названым братом Скьёльдом и сестрой Соллей принял его, помогая в излечении. 
Испытавшая жестокое разочарование в своих чувствах к богу Хедину, адата Гелерра почувствовала некоторый интерес к дракону, тем более что он явился к замку в человеческой своей ипостаси. 
Пока тот исцелялся, Кор Двейн предложил Гелерре отправиться вместе с ними в опасный поход – против Новых Магов, которые, как объяснил чародей, были их давними врагами. Гелерра согласилась. 
После яростного боя в тайном логове противника Кор Двейн, Соллей и Скьёльд одержали победу, пленив всех своих врагов, кроме лишь одной Царицы Ночи, сумевшей ускользнуть. 
Возвращаясь после сражения, Двейн, Соллей и Скьёльд начали обсуждать что-то непонятное Гелерре, о «сработавшем триггере», «идущем разделении» и наступающем «новом порядке», и что Гелерра, если останется с ними, может рассчитывать на «высокое положение» в мире «без богов». Они говорили и о неких «нанимателях», что должны были «явиться за призом», причём Кор Двейн утверждал, что эти неведомые «наниматели» «уже там», в месте, где всё «так, как они хотели, – никаких Познавших Тьму и Восставших, никаких Духов Познания и Соборной Души». 
Гелерра колебалась, и тогда Соллей шепнула ей, что знает о её интересе к Сфайрату и совсем не против, если он достанется гарпии. 
Гелерра возвращалась в замок вместе с Кором Двейном и остальными. Странные слова Двейна о загадочных «нанимателях» её в тот момент не волновали. 

В замке Кор Двейн поведал Гелерре, что «Хедин и Ракот нас больше не побеспокоят». Он сказал, что отныне в Упорядоченном нет никаких богов, ни Новых, ни Молодых, а чародеям предстоит теперь «решить проблему Неназываемого». Гелерра согласилась помогать. Но прежде ей пришлось вместе со Скьёльдом и Соллей отражать натиск эльфов королевы Вейде, пытавшихся штурмовать замок Кора Двейна.
Страшный Вран, что привёл их сюда, аватара Духа Познания, заговорил с Гелеррой, велев повиноваться ему. Он знал всё о ней, даже о внезапно вспыхнувшей страсти к Сфайрату; и Гелерра согласилась служить ему. Вран велел ей оставаться при троице чародеев, сказав, что, когда она понадобится, он призовёт её.
Кор Двейн открыл Гелерре, что им нужно отыскать чародейку Клару Хюммель, поскольку она – «последняя живая ниточка памяти» к Алмазному и Деревянному Мечам, необходимым Кору Двейну для завершения великой работы по переустройству сущего.
Дракон Сфайрат меж тем был успешно излечен; Кор Двейн, Скьёльд и Соллей предложили ему помощь в отыскании супруги.
Именно в разгар упомянутой выше битвы Гелерра, Сфайрат и Скьёльд добрались до Клары Хюммель.

Линия Матфея Исидорти 

Матфей Исидорти, обычный смертный человек, молодой клирик монастыря Сил Святых в самом обычном мире Упорядоченного, был одержим тягой к постижению тайного и магического. Больше всего его привлекали истории о загадочных демонах и способах повелевать ими – и наконец в руки Матфею попали старинные запретные книги, как раз посвящённые этому. 
Молодой клирик оставил монастырь и после долгого пути достиг мест, где, согласно анонимному автору, появлялись демоны; там адепт, не обделённый смелостью, мог надеяться познать их и даже подчинить себе. 
Матфею сопутствовала удача. Он отразил атаки демонов, хотя схватка с третьим из них забросила его в неведомое подземелье, откуда не было выхода. Призрак, назвавшийся убитым им демоном, предсказал, что, дескать, несмотря на победу Матфея, он тоже обречён, поскольку должен умереть в подземелье от голода и жажды; сам же демон, мол, вынужден убивать потому, что таковым сотворили его Новые Боги. 
Тем не менее Матфею удалось вырваться из ловушки – удивительное смещение пространства забросило его в совсем другие места родного мира, где его ждало столкновение с Гелеррой, почти утратившей сознание и терзаемой ужасным голодом, который, как ей казалось, может утолить лишь человеческая плоть. В схватке они оба были близки к смерти: Гелерра – от вызванного рунами Матфея пламени, Матфей – от клыков и когтей «демона»; в этот момент, однако, появились двое спасителей, мужчина и девушка. Девушка-чародейка спасла Гелерру, мужчина – Матфея. Ни гарпия, ни клирик не видели в деталях своих спасителей. 
Они были просто спасены. 
Как и Гелерра, Матфей нашёл приют в замке Кора Двейна. Сам хозяин стал наставником молодого клирика в магических науках. Помимо этого Двейн доверил своему новому подопечному опекать очень важную пленницу, заточённую в защищённой могущественными чарами темнице, – Царицу Ночи. Кор Двейн рассказал Матфею, кто она такая и что в заключении находится также и за то, что ради забавы с сородичами – так называемыми Новыми Магами, – наводила орды чудовищ на ни в чём не повинных поселян Северного Хьёрварда. 
Красота Царицы поразила бедолагу Матфея в самое сердце. Он не понимал, зачем Кор Двейн взвалил на него ещё и эти обязанности, но… 
Приказ есть приказ. 
И Матфей старался его выполнить настолько хорошо, насколько мог. Очень скоро, однако, он оказался совершенно очарован соблазнительной Царицей, и потребовалось совсем немного времени, чтобы они сделались любовниками. 
Тем не менее окончательно голову Матфей не потерял, сообразив, что здесь, в темнице, Царица Ночи в полной его власти и достаточно туманных намёков на возможную помощь в будущем, чтобы добиваться от неё близости. 
Однако же он всё равно взялся за расшифровку охранных чар Кора Двейна. Он не сомневался, что получит немалую награду, если сумеет освободить Царицу Ночи и доставить её к родне. Правда, оставалось решить, как ему обезопасить себя, если та же Царица решит отомстить за вынужденные ласки. 
Матфей тянул время. 
И пока оно тянулось, он стал свидетелем визита в замок Кора Двейна неких очень важных гостей, кои, как выразился сам чародей, «помогали в осуществлении их большого плана». 
В замок прибыли четверо мужчин, скрывавших лица под капюшонами; четверо, наделённых огромными силами. 
Матфею удалось услышать ведущийся посредством мыслеречи разговор меж гостями и хозяевами, в котором гости именовали Кора Двейна, Скьёльда и Соллей своими «слугами», а Кор Двейн, словно не замечая, убеждал их в необходимости получения некоего «обещанного», без которого план быть исполнен не мог. 
Гости должны были получить некую «долю» непонятно чего, причём «без Хедина и Ракота». Матфей также узнал, что именно Кор Двейн и его родня ответственны за появление в Упорядоченном Четвёртого Источника Магии (в дополнение к Урду, Кипящему Котлу и Источнику Мимира) и за небывалый переток силы к Древним Богам, давно влачившим весьма скромное существование. 
Неведомые «гости» пообещали, хоть и нехотя, доставить «обещанное». 
После этого столь же таинственный «план» будет выполнен. 
Воспользовавшись занятостью Кора Двейна и его родни со странными «гостями», Матфей решился осуществить свой замысел – бежать из замка вместе с Царицей Ночи. Ему удалось – не без невольной помощи самого Кора Двейна – смастерить магическое устройство, в котором он смог бы пронести развоплощённую сущность Царицы Ночи мимо дозорных заклятий и колдовских замков. Больше того, Царица оказывалась в его полной власти, без него она не смогла бы покинуть свою новую темницу. 
Его замысел вполне удался, Царица доверилась ему. Матфей рассчитывал на богатую награду от её «родни», после чего намеревался скрыться в каком-нибудь отдалённом мире Упорядоченного. 
Однако оказалось, что всё это было подстроено самим Кором Двейном с целью выявить потайное обиталище Царицы и остальных Новых Магов. После того как он потерпел поражение в схватке с Двейном, Скьёльдом, Соллей и Гелеррой, Кор предложил Матфею награду – «за помощь» в деле нахождения тайного убежища. 
Награда была щедрой, Матфею предлагались богатство и свобода… однако он в ответ просто разбил магическое вместилище, где была заключена Царица, выпустив её на волю. 
Разъярённый Кор Двейн ударил Матфея ножом, оставив бездыханное тело валяться там, где его настигла смерть. 

Линия Древнего Бога О́дина и валькирии Райны, его дочери 

После окончания эвиальских событий, когда Старый Хрофт и Райна встретились, бог О́дин начал свою собственную игру. Вместе с Райной он откапывает давно забытые железные обломки, помнящие ещё дни славы Асгарда, и альвийская оружейница Айвли выковывает для Хрофта и Райны новые мечи. О́дин убеждён, что, хотя асы пали на Боргильдовом поле, тени их пребывают во владениях великого Демогоргона, и он сможет так или иначе, но вызволить их. Заручившись помощью Яргохора, Водителя Мёртвых, и разыскав волка Фенрира, сына Локи, О́дин с Райной отправляются в опасный путь. 
Пробиться в домен Соборного Духа оказалось очень нелегко, однако на помощь Старому Хрофту неожиданно явились Дальние и уже знакомый нам маг Скьёльд, уверяющий, что он, мол, «с роднёй» горячо сочувствует делу Древнего Бога и готов помочь всем, чем только возможно. 
Он действительно помог. Несмотря на противодействие – демонов, чудовищ, бестелесных призраков, – Старому Хрофту удалось пробить для валькирии Райны дорогу в пределы Демогоргона. Ей удалось разыскать асов и вывести их тени из царства смерти, однако это были лишь тени, безвольные и словно бы спящие. Самому же О́дину, Фенриру и Яргохору пришлось выдержать бой с подмастерьями Хедина. 
Вернувшись на равнины Иды вместе с тенями асов, Старый Хрофт сумел провести ритуал, возрождающий их в прежней истинной плоти. 
Хедину пришлось срочно отправиться к Асгарду, отстроенному по-настоящему, из дерева, камня, стали и злата; Познавший Тьму стал свидетелем последних стадий обряда, закончившегося появлением из альвийского меча, вручённого О́дину оружейницей Айвли, нового ясеня Иггдрасиля, во всём подобного тому, что высился когда-то над изначальным Асгардом, Асгардом Древних Богов, что правили Хьёрвардом. 
У подножия ясеня забил новый Источник Магии, родившийся из тёмной пуповины, что вела от покинутого Мимиром Источника Мудрости к неведомой магомеханической системе в глубинах Упорядоченного. Кто устроил всё это, оставалось загадкой. 
Видя нарастающий катаклизм, Хедин решил отступить от возрождённого Асгарда. Сигрлинн, требовавшая решительной войны со Старым Хрофтом до полного его низвержения, покинула Познавшего Тьму. 
Отыскав во владениях Демогоргона душу своей матери, Райна вместе с Ракотом двинулась в обратный путь по Упорядоченному. Валькирия была преисполнена решимости вернуть матери тело – так же, как О́дин должен был вернуть плоть всем спасённым ею асам. Однако по дороге домой валькирия вдруг ощутила странные эманации, «как до Боргильдовой Битвы», словно бы Древние Боги вновь начали обретать силы. 
Спустившись в незнакомый мир, Ракот и Райна оказались лицом к лицу с загадочным Древним, черпающим силы, помимо прочего, и в массовых жертвоприношениях. Вступив с ним в схватку, Ракот, к собственному изумлению, обнаружил, что Древний куда могущественнее, чем кажется, а силы самого Ракота словно бы претерпели ущерб. После кровавой битвы им удалось пресечь зло, и Ракот поспешил к Обетованному, уведомить Хедина; Райна же отправилась в Асгард. 
В Асгарде бог О́дин принимал гостя. Явившийся посланник Дальних склонял О́дина к открытой войне против Хедина и Ракота во главе рати Древних Богов. 
«Приведи мне эту рать, и я возглавлю её», – были последние слова Старого Хрофта. 
Но прежде чем обещанная рать достигла Асгарда, к его стенам подоспели отряды Сигрлинн – Ночные Всадницы и рыцари Ордена Прекрасной Дамы. 
На защиту Асгарда встала даже столь неожиданная союзница, как Мать Ведьм Гулльвейг, но и ей не удалось остановить чародейку Сигрлинн. 
Разбив врата крепости асов, Сигрлинн, приняв облик огненного вихря, ворвалась внутрь и под ветвями возрождённого Иггдрасиля сошлась лицом к лицу со Старым Хрофтом. 
Сигрлинн обвинила его в измене и ударе в спину Познавшего Тьму; Старый Хрофт возразил, что никого не предавал, а лишь спасал своих сородичей, сделав то, что должен был сделать давным-давно. 
Сигрлинн не приняла его объяснений. 
Их рукопашная схватка была в самом разгаре, когда с неба низринулись зелёные кристаллы Дальних, открывая порталы, откуда хлынул поток Древних Богов, собранных, наверное, со всего Упорядоченного. 
Дальние сдержали слово, приведя О́дину обещанное воинство. И, кроме того, попытались пленить саму Сигрлинн. Им бы это удалось, если бы не Райна. Валькирия втащила теряющую силы чародейку в раскрывшийся портал – сама не очень понимая, почему она так поступает. 
Райна и Сигрлинн оказались в негостеприимном морозном мире, причём чародейка была тяжело ранена. Благодаря новым силам – словно бы вернувшимся к Древним Богам, к которым принадлежала и валькирия, – Райне удалось поставить Сигрлинн на ноги. Они попытались вернуться в привычное Упорядоченное, но выяснилось, что они – в странной изолированной его части, в цитадели Дальних, заполненной исполинскими, космических размеров зелёными кристаллами. «Конструкция», назвала это Сигрлинн. «Конструкция, упорядочивающая себя сама». 
Пытаясь покинуть эти жуткие области, Райна и Сигрлинн видели в глубине зелёных кристаллов целые миры, застывшие, постепенно утрачивающие очертания, становящиеся частью поистине невероятного монолита. 
Валькирии и волшебнице казалось, что они почти отыскали выход из зловещего лабиринта, когда их обоих погрузил в чёрное беспамятство внезапный магический удар, защититься от которого они уже не смогли. 
Старый Хрофт в это время пытался вернуть сознание асам, выведенным им из царства Демогоргона. Он глубоко погрузился в новосотворённый Источник, забивший под корнями Иггдрасиля, выросшего из меча альвийской оружейницы; волк Фенрир, жестоко пострадавший во время схватки с Сигрлинн и её воинством, помогал как мог. 
Посланец Дальних ожидал, что Отец Дружин исполнит данное слово и встанет во главе собранного воинства Древних Богов, готового выступить против «узурпаторов» Хедина и Ракота. Жертвуя собственную кровь, Старый Хрофт смог вернуть асам память и сознание, но и сам оказался обречён. 
Локи, бог огня, однако, дерзнул бросить вызов его смерти. 

Ему удалось вернуть Старого Хрофта из небытия.
Отец Дружин согласился возглавить воинство Древних, собранных Дальними, и повести его против Нового Бога Хедина, как того требовал посланец.
Наилучшим способом это сделать, утверждал Отец Дружин, будет атака Хьёрварда, мира, особенно близкого богу Хедину.
На ближних подступах Старый Хрофт обнаружил следы боя подмастерьев Хедина с Водителем Мёртвых Яргохором и понял, что тот вскоре вернётся. Однако гибель воинов Познавшего Тьму не была напрасна, они выиграли время.
Войско Древних, ведомое Отцом Дружин, встретило рать мёртвых в Хьёрварде и после долгого боя одержало победу. Яргохора окончательно повергли призраки павших подмастерьев, Водитель Мёртвых отправился в пределы Демогоргона, а доблестно павшие воины Познавшего Тьму – в Валгаллу.
После победы, однако, посланец Дальних обвинил Старого Хрофта в измене. Но – из-за таинственных «новых обстоятельств» – покинул Отца Дружин и его воинство, на прощание отдав последний приказ – елико возможно, «во избежание искажений», задержать в Хьёрварде вступающего в него Спасителя.
Отец Дружин встретился с оставшимися в живых подмастерьями Хедина – невысокликами Фредегаром и Робином, а также примкнувшим к ним таинственным лекарем Фиделисом.
В город Хедебю нисходил Спаситель, и людей охватывало безумие. Старый Хрофт, подмастерья Хедина и Фиделис вступили в схватку с ангелами, слугами Спасителя, и подъятыми его силой мёртвыми.
Исход дела решило появление валькирии Райны, швырнувшей в Спасителя талисман Дальних (о нём ниже). Спаситель оказался заключён в несокрушимый зелёный кристалл. Хедебю и весь Хьёрвард получили отсрочку.
Валькирия Райна, дочь Одина, в начале событий пребывала вместе с волшебницей Сигрлинн во владениях Дальних. Дальние раскрыли свой план – вселенную Упорядоченного ждёт превращение в один исполинский кристалл, высшую степень порядка, и перерождение в новую Монаду, в нового Творца.
Тем не менее Дальние предложили Райне и Сигрлинн сделку – они помогают «исправить некоторые иррегулярности». За это Дальние пообещали отправить Райну и Сигрлинн «сквозь Хаос туда, где есть иные Вселенные», чтобы они тем самым избежали общей судьбы, превращения в часть вселенского кристаллического монолита.
Во время «доказательства», во время пробного странствия Райны и Сигрлинн через Хаос в созданной Дальними капсуле, валькирия каким-то образом оказалась отделена от волшебницы и вернулась обратно, а Сигрлинн осталась в пределах Хаоса.

Линия Сильвии Нагваль 

Последняя из Красного Арка, дочь Хозяина Смертного Ливня, Сильвия Нагваль, после битвы на Утонувшем Крабе смогла выбраться из слившихся миров Эвиала и Мельина. Свободная от всех долгов и обязательств, она решила вернуться в Долину Магов – это место казалось ей наиболее соответствующим её способностям. 
Без приключений добравшись до Долины, Сильвия быстро оказалась в числе воспитанниц местной Академии, скрыв свои истинные магические способности. Во время одной из своих вылазок далеко за пределы Долины она заметила отряд во главе со старой знакомой, валькирией Райной, что вёл куда-то целый сонм душ умерших. 
Любопытство Сильвии оказалось сильнее всех прочих соображений. 
Она последовала за Райной и её спутниками. 
Погоня привела её на дорогу мёртвых богов, дорогу, которой следовали к домену великого Демогоргона Древние Боги, павшие от руки Ямерта и его родни, когда те, прозываемые Молодыми Богами (а сами они звали себя «любимыми детьми Творца»), огнём и мечом утверждали свою власть над Упорядоченным. 
Здесь были очень сильны эманации Хаоса. 
И Хаос сумел овладеть Сильвией. 
По дороге ей встретился и очень, очень необычный спутник, назвавшийся «слугой Спасителя». Он и впрямь походил на Спасителя, но только лишь внешне. Он предрёк, что они с Сильвией ещё встретятся, ибо «их миры в опасности», и то, что они якобы задумали, лучше всего делать вместе. 
Сильвия не поняла туманных речей. Она прогнала незваного гостя, и тот удалился без гнева, попрощавшись и оставив её одну. 
В Долине Магов Сильвию ждал неласковый приём. Ирэн Мескотт почувствовала Хаос в крови Сильвии и попыталась её «очистить». Сильвии удалось вырваться и бежать в окрестные леса; после этого, устроив восстание гоблинов-слуг и ошеломив чародеев Долины мощью дарованной Хаосом магии, Сильвия была вполне демократически избрана главой Совета Долины – и потребовала создания ни много ни мало Империи… 
Получив вожделенную власть, Сильвия немедля начала действовать. Захватить ближайший мирок под названием Джерто, уничтожить глупо жестоких королей, установить порядок, справедливые подати, извести разбой, а взамен получать из этого мира потребное Долине и прежде всего золото. 
Маги Долины, утверждала Сильвия, должны править и получать, а не «зарабатывать» или «наёмничать». 
Однако на пути новоявленной правительницы Долины встал старый целитель Динтра. Он же – последний истинный Ученик Хедина, тан Хаген, владыка Хединсея. 
Сильвия очертя голову ринулась в схватку – и потерпела полное поражение. Даже Хаос оказался бессилен против Хагена. Ученик Хедина мог бы убить Сильвию, но… оставил ей жизнь с условием, что она станет бить «не кого попало, а кого надо». Захватить Джерто Хедин разрешил, однако следующей целью назвал мир Читающих. 
Устроив, насколько это было возможно, подготовку к походу на Джерто, Сильвия решила проникнуть в пустой дом Архимага Игнациуса. 
С помощью Хаоса в крови ей относительно легко удалось преодолеть охранные чары и оказаться внутри. Там, в кабинете Архимага, её добычей стал манускрипт под интригующим названием «Теоретические основы и практическая реализация совокупности заклинаний для пленения божественных сущностей любой силы». 
Сильвия быстро поняла, какое богатство попало к ней в руки. 
Разумеется, Динтре она об этом рассказывать не стала. На следующий день её ждало выступление в её первый поход. 
Отряду боевых магов Долины удалось относительно легко прорваться в подземные чертоги, где обнаружились нескончаемые ряды странных хрустальных шаров, заполненных жемчужной субстанцией. Маги сумели отогнать разумных обитателей этого места, похожих на изломанные тени. Достаточно быстро удалось понять, для чего служат загадочные шары – в них отражались творимые вокруг заклятия. 
В этот момент с Сильвией вступил в разговор посредством мыслеречи некто, представившийся Кором Двейном, чародеем, предлагая «присоединиться к нему» и другим «борцам за свободу». Сильвия решительно отказалась. Пытаясь склонить её на свою сторону, чародей Двейн заявил, что помогает «обитателям этого места» и может доказать искренность своих намерений. Тем, кто направил сюда Сильвию – богу Хедину, например, – некоторое время будет казаться, что миссия её выполнена, и хозяева этого мира более никому не помогают своими наблюдениями магией. Через семь дней, решили Кор Двейн и Сильвия, они встретятся в Долине Магов и «поговорят». 

Линия Ирмы Нарви 

Ирма Нарви, девочка-сирота из того же мира, где нашла временный приют себе и своей семье Клара Хюммель, служила простой подавальщицей в трактире Свамме-гнома, в селении Поколь, по соседству с домом самой чародейки. Случайно обнаружив у Ирмы немалые способности к волшебству, Клара начала учить девочку. 
Однако уроки эти обернулись не в добро, а во зло. Ирма угодила в ловушку, расставленную гномами-подмастерьями Хедина, вместе с детьми Клары Хюммель, откуда её спасла волшебница Соллей, названая сестра чародея Кора Двейна. Спасла и помогла вернуться домой; однако там, мстя за все пережитые ранее унижения, Ирма наполовину сожгла родное селение. 
Волшебница Соллей помогла ей скрыться, забрав с собой в замок, где обитала вместе с назваными братьями. Ирма сделалась теперь её ученицей. 
Соллей открыла Ирме, что она не просто безродная сиротка, что её отцом был некий чародей по имени Гренн Нарви, и девочка унаследовала его силу. 
После недолгого обучения Ирме, однако, пришлось вместе с наставницей Соллей выступить против подмастерьев бога Хедина. Чародейка, сперва называвшая Ирму «сестрёнкой» и утверждавшая, что в их замке «нет господ и госпож», перестала возражать, когда Ирма вернулась к привычной для неё почтительности. 
В далёком мире Ирме предстояло «защищать порталы», через которые якобы перебрасывались подкрепления, необходимые для войны, что вели Соллей, Кор Двейн и Скьёльд против Познавшего Тьму; но не только. Соллей оставила в глубине земной тверди какие-то странные «закладки», могущественные чары, которые тоже надлежало охранять, «пока не наступит время». Соллей оставила магические капканы, куда Ирме было поручено завести подмастерьев Хедина; однако сама девочка решила, что непременно выяснит, что это за «закладки». Ирма заподозрила, что наставница попросту бросила её здесь, и решила во что бы то ни стало дознаться, что это за таинственные чары, чтобы было чем торговаться за собственную шкуру, если дело обернётся совсем плохо. 

Ирма выполнила задание чародейки Соллей и даже оторвалась от преследовавших её подмастерьев. Она сумела узнать, что «магические закладки» предназначены для того, чтобы уничтожить мир и что-то сложное сотворить с душами всех в нём живущих, однако обезвредить их не могла. Волшебный волк Серко вывел её из обречённого мира и нашёл в Межреальности дорогу к раненой Кларе Хюммель. Там Ирма встретилась не только с Кларой, но и со Сфайратом, чародеем Скьёльдом, гарпией Гелеррой и вампиром Ан-Авагаром.

Линия Хагена, тана Хединсея, ученика бога Хедина 

Отправив в поход Сильвию, тан Хаген также собрался в дорогу. Однако стоило ему покинуть Долину Магов, как он ощутил чьи-то упорные усилия завести его в ловушку и сбить с пути. Хединсейский тан решил не бежать от опасности. Пробившись сквозь возведённые перед ним препоны, он столкнулся лицом к лицу с невесть откуда взявшимся Браном Сухой Рукой, которого считал погибшим ещё в самом конце событий, описанных в книге «Гибель Богов». 
В том месте, куда привела Хагена извилистая тропа, на могильном камне лежало человеческое тело с лицом самого Хагена, владыки Хединсея. 
В пылу ссоры Бран заявил Хагену, что «они» – очевидно, сам хединсейский тан, а также Новые Боги, Хедин и Ракот, – есть «чёрный мор сущего» и «бичи нашей вселенной», а потому он, Бран, явился «заменить Хагена». 
Меч хединского ученика пробил горло Сухой Руке, и в этот момент мертвец на могильном камне шевельнулся. 

Хагену пришлось сражаться с поднявшимся мертвецом, который постепенно принимал его облик, но в конце концов, поразив его, тан умер сам, а Бран Сухая Рука – воскрес.
Хаген оказался во владениях Демогоргона, возле Мирового Древа, на которое его поднял посланный кем-то демон. Среди ветвей тана ожидал великан Мимир, страж Источника Мудрости. Он просил помочь уничтожить портал Дальних, ведущий из пределов посмертия обратно в мир живых. Хаген сразился с демонами, охранявшими портал, увидел множество зародышей изменённых душ, из которых Дальние выращивали свои воинства. Возле самого портала возник Бран Сухая Рука, опрокинул туда самого свирепого стража и сам исчез, закрывая портал, а Хагена привёл в чувство великий дух Орлангур.
Он и призвал хединсейского тана на последнюю битву, в своё воинство.

Линия Ракота Восставшего, Владыки Мрака 

Ракот вновь подчинил себе источник Кипящий Котёл и Тьму как изначальную субстанцию, возрождая свои Тёмные Легионы. Создав новую армию, он повёл её на помощь осаждённому Обетованному, которое штурмовали армии быкоглавцев и иных племён, служивших Кору Двейну, Соллей и Скьёльду. По пути к цели Ракот встретил Гелерру, однако ничего не заподозрил. 
Его Тёмные Легионы ударили в спину войскам, осаждавшим их с Хедином дом. 
Армия быкоглавцев и их союзников терпела поражение, воинство Ракота побеждало. Не желая без счёта убивать обманутых, как ему казалось, солдат неприятеля, Владыка Тьмы предложил вражескому предводителю поединок. 
Вышедшее против него существо не отличалось ни ростом, ни статью, однако сумело удивить Восставшего, связав того боем и открыв внезапно провал в ткани Межреальности. 
Ракот оказался пленён и – предстал перед «судом» Новых Магов. Непонятно было, в какой степени правдива была их похвальба, и, наверное, Восставший сумел бы освободиться, если бы не совершенно новая сущность, заговорившая с ним, сущность, сочетавшая в себе черты старой и недоброй знакомой Нового Бога и чего-то абсолютно иного, или же, быть может, известного, но принявшего невиданную доселе форму. 
Она, эта сущность, укоряла Ракота и Хедина за поднятые восстания, за то, что они отказались последовать путём предыдущих Поколений Истинных Магов, нарушив тем самым равновесие и оставив без посвящения Новых Магов, которые теперь не могли сделаться Истинными. Сущность уверяла, что Ракоту и Хедину настала пора исполнить своё предназначение, уступить место другим, приняв судьбу «мелкого лесного духа» или чего-то подобного. Угроза же Дальних, по словам сущности, преувеличена, ибо они подобны жукам-могильщикам, уничтожающим отжившее. 
Ракоту же предлагалось, если он не желает становиться мелким лесным духом, сделаться Отцом Тьмы в некоей новой, более совершенной Вселенной, ибо его родное Упорядоченное – несовершенно и должно в свой час умереть. Тьма в нём не имеет прародителя и оттого якобы не может сыграть свою роль. 
Ракот выслушал сказанное, всё больше и больше подозревая, что говорит с кем-то из Дальних, а затем попытался освободиться. Ему это удалось, и он бежал, по пути преодолев нечто, напоминавшее гигантский разруб, пролёгший через всё сущее. Однако оказался Ракот в самых отдалённых окраинах Упорядоченного, весьма бедных магией. 
…Он не знал, где очутился, но надеялся относительно быстро вернуться. 

Скоро Ракот понял, что находится в очень странном месте – сила вокруг не двигалась, не ощущались её Источники. Спустившись в ближайший мир, Владыка Тьмы обнаружил, что и миры в отсутствие силы медленно умирают. С помощью местных чародеев ему удалось установить, что вокруг – лишь небольшая часть Упорядоченного, отсечённая от остальной Вселенной непреодолимым барьером, заполненным материей Хаоса.
Ракот, однако, стал готовить прорыв и столкнулся с названым братом Хедином, которого враги заперли в этой же ловушке.
Братья-боги попытались таранить преграду, используя мир, в котором находились, и веру смертных; однако попытка провалилась, и мир сильно пострадал.
Хедин, разобравшись в устройстве барьера, всё же смог взломать его – но при этом пожертвовал собой. Ракот Восставший остался один. Часть Упорядоченного, возвращённая в круговорот силы, оживала – а ему предстояло вести дальше войско брата Хедина и спасать Вселенную.

Линия Хедина Познавшего Тьму 

Сознавая, что появление нового, четвёртого Источника Магии необратимо нарушает баланс сил Упорядоченного, Хедин Познавший Тьму пошёл на немыслимое. 
Сбросив телесную оболочку, он разделился как бы на три незримых ипостаси. Его истинная суть, средоточие того, что составляло его личность, отправилась прямиком к логову Неназываемого. 
Хедин видел, что потоки новосотворённой пустоты ломают иные несчастливые миры, срывая с них так называемые «царства мёртвых», где собирались души умерших. Потоки этих душ устремлялись к Неназываемому и поглощались им. 
Хедин проник и за последний барьер, откуда уже не было возврата, в самое логово Неназываемого. Он увидел, что поглощённые Неназываемым души обретают вторую жизнь в виде его жутких слуг, козлоногих. 
Познавший Тьму постарался задержать падение поглощённых душ, собирая их вокруг себя. 
Однако он знал, что должен вернуться. И там, в бездне Неназываемого, Познавший Тьму нашёл выход. 
Он словно бы скопировал самого себя. Один Хедин навсегда оставался за чертой, за порогом Неназываемого. Другого неведомые силы перенесли обратно. 
Для того чтобы остановить развал всего Упорядоченного, Хедину пришлось пойти на крайнюю меру – обратиться к вере смертных, мощному, но обоюдоострому оружию. Познавший Тьму спас низвергающийся в бездну Неназываемого мир, и с этого началось его возвращение… 
Собрав армию, Хедин выступил через Упорядоченное, торопясь прийти на помощь Обетованному, где оборонялись его подмастерья и куда должен был явиться и Ракот. Двигаясь по Междумирью, он ощутил магические возмущения в одном из близких миров – спустившись туда, Хедин увидел, что мир проходит последний этап «спасения», когда там погибает всё живое. Новый Бог вступил в бой с ангелоподобными существами, слугами Спасителя, от которых узнал, что Спаситель якобы собирает души смертных в себе, дабы уберечь от куда более страшной участи. 
Хедин заставил слуг Спасителя отступить, разрушил преграду, не дававшую магии свободно течь сквозь мир и буквально его удушавшую. 
Возле Обетованного Хедин убедился, что Тёмные Легионы одержали победу, а Ракот пропал. Своих победителей-подмастерьев Новый Бог послал в Хьёрвард, где также ощущалось сильное возмущение магии, сам же двинулся по следу тех, кто наслал армию быкоглавцев. 
Воинство Хедина достигло летающего замка Кора Двейна и осадило его, даже несмотря на его способность двигаться сквозь Межреальность. Хедин не сомневался, что это ловушка, наподобие той, что попытался устроить Игнациус, но считал, что сумеет взломать её, вынудив хозяев лично «явиться за добычей». 
Однако скала, на которой стоял замок, внезапно развалилась, открывая гигантское магомеханическое устройство. Оно пробило канал в плоти Упорядоченного, сбросив Хедина и его воинство в отдалённые, исключительно бедные магией области. 
Он попытался вернуться обратно в Хьёрвард, но ощутил, что прямой путь разорван, Упорядоченное рассечено и в расщелины ворвался пылающий Хаос. 

При попытке исследовать огненный барьер Хедин наткнулся на прощальный «подарок» своих пленителей: магического змея, пытавшегося деморализовать его воинство. Во время поединка со змеем Новому Богу удалось почувствовать следы его создателей, и отныне он знал их имена: Кор Двейн, Скьёльд, Соллей.
Потом, готовя вместе с Ракотом прорыв из ловушки, Хедин понял, что эти трое сумели использовать всех, с кем так или иначе враждовали Новые Боги, договориться, привлечь на свою сторону. Маги рассчитали всё точно и предусмотрели практически любой исход.
Кроме одного – что Хедин Познавший Тьму пожертвует собой, вплетя самого себя в заполненный Хаосом барьер.
Барьер разомкнулся, но и Хедин перестал существовать.
Однако та его ипостась, что прошла сквозь бездну Неназываемого, – осталась. Тот, другой Хедин, почувствовал гибель части себя; почувствовал и погрузившуюся в Хаос Сигрлинн и потянулся к ней.

Линия подмастерьев Хедина Познавшего Тьму 

После успешного отражения натиска быкоглавцев на Обетованное подмастерья получили срочное задание – отправиться в Восточный Хьёрвард и выяснить причины магической аномалии в районе торговых городов Бирки и Хедебю. 
В городе они обнаружили невесть откуда взявшихся проповедников Спасителя, провозглашавших наступление последних дней, приближение великой армии мёртвых и призывавших всех к покаянию. После конфронтации с одним из таких проповедников к подмастерьям обратился молодой человек, назвавшийся Фиделисом, лекарем, и поведавший, что уже давно ведёт борьбу со Спасителем, пытаясь, в свою очередь, спасти от него миры. Его родной мир подвергся всеобщему опустошению во время Второго Пришествия Спасителя, и лекарь Фиделис, владевший исцеляющей магией, оказался единственным выжившим, более того – он каким-то образом утратил способность умереть. 
Именно его в своё время встретила Сильвия Нагваль во время своего пути к Долине Магов. 
Так подмастерья узнали, что пресловутая «аномалия» связана с недавно родившимся сыном некоего ремесленника; Фиделис считал, что это – воплощающийся Спаситель. Однако, явившись к отцу ребёнка, невысоклики Фредегар и Робин выяснили, что младенец только что умер и похоронен. 
На кладбище половинчики и Фиделис разрыли могилу, но оказалось, что мёртвый младенец – это ловушка, капкан, источник силы, поднимающий целый погост мертвяков. 
Фредегар и Робин выдержали атаку ходячих трупов, а Фиделис каким-то образом оживил умершего ребёнка, повергнув невысокликов в шок. 
Остальные же подмастерья – рыцарь Леотар, лучница Мьёлль, орки варлок Болг и воин Гронтар, радужный змей Александрос, а также гоблин и вампир – преградили дорогу воинству мёртвых, которое вёл не кто иной, как Яргохор, подпавший под власть Спасителя. 
В жестоком бою погибли все подмастерья, кроме вампира; однако им удалось сбросить Яргохора в раскрытый ими провал Межреальности и разогнать его воинство. 

После сражения со Спасителем в городе Хедебю (см. выше) Древнего бога Одина и его дочь, валькирию Райну, призвала Третья Сила. Половинчики Фредегар и Робин и лекарь Фиделис остались в Хьёрварде.

Пролог

Через всё Упорядоченное течёт великая река Времени, и нет у неё ни конца, ни края. Особый род драконов обитает в её водах – одни Мудрые говорят, что это «хранители покоя Минувшего Времени», другие – что они, напротив, «любимые дети Будущего», которое должно наступить в оный день, и будет прекраснее всего, что только могут вообразить себе не только люди или гномы, но даже и эльфы.
Великая Река незрима, однако, как хорошо известно, имеет и стремнины, и тихие старицы. Нет лишь мест, где Время остановилось совсем.
Всё в Упорядоченном движется от Будущего к Прошлому, исчезая в его туманах; но сейчас в пределах сущего появилось совершенно особое место.
Королева Вейде, эльфийка, бывшая хозяйка Вечного леса в Эвиале, а затем – владычица целого мира, куда ей удалось вывести свой народ, спасая от катастрофы, стояла в рядах воинства Золотого Дракона, великого Орлангура, Духа Познания. Над её головой, над острым навершием шлема мерно взмахивал крыльями жуткий Вран, аватара Духа, приведший сюда, на смертное поле, и её, и её армию.
Королева Вейде стояла, ощущая, как медленно, постепенно, но неотвратимо останавливается то, что она считала неостановимым – время.
Что это за равнина? Что это за место? Межреальность, да – но странно, причудливо изменённая. Межреальность, где перестали действовать привычные законы и правила; и Вейде не знала, к добру это или к худу.
Она подняла взгляд – и Вран, словно ощутив, тоже повернул к ней огромную голову, мелькнул алый отблеск страшных глаз.
«Готова ли ты, эльфийка?»
– Я готова, великий Дух, – она постаралась, чтобы голос не дрожал. – Но кто враг наш? То воинство, что перед нами?
«Ты должна быть просто готова. Нить тонка и вовсе не столь прочна, как нам бы хотелось. Будь готова исполнить всё и без колебаний!»
– Нить? Какая нить?
«Нить, удерживающая Упорядоченное, – загадочно, как и всегда, ответил Вран. – Будь готова».
– Я готова, – бессильно повторила она, опуская взгляд. – Но… я просила… я умоляла…
Окружавшие её знатные эльфы осторожно и чуть ли не с испугом начинали коситься на повелительницу. Она резко вскинула руку, низко опустив голову, мол, всё в порядке, это не вы, это я не к вам.
«Здесь не может быть никаких сделок, эльфийка. Здесь только чистая сила и готовность умереть. Ничего больше».
– Я не понимаю…
«И не надо, королева Вейде. Лишнее знание лишь умножит твою скорбь. Жди. Просто жди», – бесстрастно закончил Вран.
Чуть поодаль от эльфийской рати застыл уже знакомый Вейде воин – высокий, мощный, с кожистыми крыльями демона. Трогвар – было его имя, и Вечная Королева чувствовала бездны, сквозь которые ему довелось пройти.
За его спиной переминались причудливые создания, сперва принятые эльфийкой за его родню, – такой же пугающий вид, лапы с мощными когтями, крылья за плечами, словно у летучих мышей, пасти с внушительными клыками.
Но нет, слишком много в них было обычного, плотского, привычного.
Полудемоны?
«Они. – Вран даже не скрывал, что подслушивает её мысли. – Многие в сущем носили прозвище «дети Великого Орлангура», да немногие, увы, могли похвастаться чистотой крови».
Какие подробности, вздохнула про себя Вейде. Какие подробности, и совершенно ненужные сейчас, в день последней битвы.
Однако сколько же они могут стоять тут? Воинства выстраиваются для боя, не для пустого ожидания!
Полноте, но ждут ли они на самом деле? Ожидание – когда проходит время, а оно стояло, в этом Вейде не сомневалась. Они ждали – и не ждали разом, время шло и не шло, всё вместе.
Эльфийка досадливо покачала головой. Плохо быть ничтожной песчинкой в игре великих сил; то, чего она ненавидела всегда и больше всего, – внезапно осуществилось.
Хотя она ведь всего лишь спасала свой народ, и живых, и мёртвых!
«Жди! – в неслышимом для других голосе Врана сквозило раздражение. – Просто жди, и всё!»

* * *

Прошедший сквозь огонь умеет ждать. Воин Ракота Восставшего, Ракота Заступника знает, что такое терпение. Смертный, вырванный из-под власти времени, не человек и не демон, Трогвар не хуже эльфийской королевы чувствовал, что Великая Река остановилась, обходя, обтекая поле битвы.
Не человек и не демон. Вернее, и демон, и человек – потому что над высшими демонами, как и над кастой «перворождённых», время не властно.
До срока, конечно же. Если прожить миллион миллионов дней, рано или поздно тебе на голову совершенно случайно свалится что-нибудь тяжёлое.
Крылатый Пёс ждал бесстрастно. Его воле был поручен отряд таких же полудемонов, как и он сам, – бывших слуг Восставшего. Из каких бездн извлёк их великий Орлангур, невозможно было даже и представить.
Однако говорили они на давным-давно забытом языке, языке, созданном повелителем Ракотом для таких вот, как они, плодов его стараний и погружений во Тьму.
– Храбах! – повернулся Трогвар к сотнику.
– Я, вожатый!
Выглядел Храбах, конечно, более чем внушительно. На голову выше Трогвара, крокодилья пасть, клыки не уступят кинжалам; алая чешуя покрывает всё тело, но на чресла целомудренно натянуты холщовые порты. С вышивкой.
С вышивкой, спали меня Ямерт!
В левой руке – круглый щит с додревней эмблемой Восставшего, чёрный клинок, ломающий солнечный луч. В правой – толстенное копьё с насаженным на него длинным остриём, что с успехом могло послужить и мечом.
Как они вообще оказались на службе Духа Познания?
– Чем ты был занят, когда великий Дракон призвал тебя?
Ох, как же путается язык. Сколько веков и тысячелетий ты, Крылатый Пёс, не говорил на нём? А вот эти создания – не забыли. Хранят в чистоте, хоть сейчас букварь составляй.
– Стоял на страже вивлиофики Великого Тёмного, вожатый! – браво отрапортовал сотник. – На страже тайного книгохранилища!
– Оно до сих пор цело? – искренне удивился Трогвар.
– До сих пор? – так же искренне удивился в ответ Храбах. – Конечно, вожатый! Как же иначе? Воля владыки нашего, повелителя Тьмы, Ракота Восставшего, хранит её, и ни одна ямертова тварь не приблизится и на три полёта стрелы!
Ямертова тварь? Как интересно!..
– Давно ли, – осторожно начал Крылатый Пёс, – случалось тебе лицезреть нашего владыку? Или – слышать о его делах?
– Лицезреть, вожатый? Да совсем недавно, дни считаные – являлся великий наш владыка в свою вивлиофику, мы торжественно встречали, как положено, строем!
– Являлся. В свою вивлиофику. И вы встречали его строем?
– Строем, вожатый! – закивал сотник.
– А потом вас призвал великий Дракон?
– Так точно! Призвал.
– И вы повиновались?
– Повиновались, вожатый! Ибо знали мы, что Дракон – друг и соратник владыки!
Друг и соратник. Ещё более интересно.
– Ведомо ли тебе, с кем мы бьёмся?
– Конечно, вожатый! Бьёмся с ямертовыми тварями, с кем же ещё? Ведь у самого Обетованного, слышали мы, стоят дружины владыки нашего!
Никогда не показывай перед теми, над кем начальствуешь, своего удивления, а паче всего – растерянности.
– Молодец, сотник. Хвалю.
– Рад стараться, вожатый! И о тебе все знают-ведают, вожатый! – радостно осклабился Храбах. – Всем известна история великого воина из Дем Биннори, отринувшего Свет, ныне обретшего плоть истинную!
Ничего себе сотник! Чего только не узнаешь!..
– Совсем недавно встал ты в ряды Тёмных Легионов, а имя твоё уже гремит среди всех, верно служащих владыке Ракоту! Стекаются в нашу вивлиофику вести, мы же – не смотри, что ловко носим и копьё и щит, – приучены всё расставлять по местам; и оттого наслышаны мы о твоей победе при Золотом Холме, при Песчаных Демонах, при Потухших Звёздах…
Крылатый Пёс остался бесстрастен, только кивнул утвердительно.
Золотой Холм. Песчаные Демоны. Потухшие Звёзды…
Да, там Тёмные Легионы одержали знатные, громкие победы. И да, он, Трогвар, вёл их в бой – Школа Меча в Дем Биннори хорошо учила не только размахивать клинком.
Однако ж это всё случилось давным-давно! Так давно, что даже он сам, Крылатый Пёс, о них почти забыл!..
Так неужели же?..
Остановившееся время, подумал он. Время, которое, похоже, повинуется Третьей Силе. Я прожил тысячи и тысячи лет – а для этих бедолаг и впрямь прошло лишь несколько дней.
Но нет, нет, как это возможно?! Не настолько различаются потоки Великой Реки, я бы знал! Как можно было бы хоть чего-то достигнуть, если в твоей «тайной вивлиофике» всё длится и длится один бесконечный день в то время, как давно рухнули во прах стены Тёмной Цитадели?
– Приказания, вожатый? – осведомился сотник. Ну да, повелитель Ракот всегда допускал известную фамильярность нижестоящих. Считал, что военачальники не должны становиться замкнутой и особой кастой.
– Стоим и ждём, – лаконично ответствовал Крылатый Пёс.
– Ждём, так точно, – согласился Храбах. – Странно только – стоим, стоим, и жрать не хочется, да и ноги не устают! Вожатый, как так?
«Время, – хотел сказать Трогвар. – Время, которое не движется. Оно есть и его нет».
– То чары повелителя Ракота, само собой, сотник. Как же иначе?
– Верно, вожатый! – Храбах аж подпрыгнул. – Велик ты разумом, не зря Легионы водишь!
Велик разумом, ну да, ну да, – усмехнулся про себя Крылатый Пёс. Повернулся, заметив пристальный взгляд эльфийской воительницы, улыбнулся, приветственно развёл крылья.
Та быстро замигала – нечеловечески острое зрение помогало Трогвару – и слегка поклонилась.
«Скоро, – подумал он. – Совсем уже скоро».

* * *

Старый Хрофт, Отец Дружин, никуда не спешил. В день Рагнарёка торопиться некуда, всё и вся к тебе придёт само. Он оставил асов «хранить Асгард»; следовало надеяться, что пророчество вёльвы не окажется пустой болтовнёй, хотя б в той части, что говорила о новом рассвете, наступающем после великой битвы.
О том, что падут не все асы, что уцелеют сыновья Тора, Бальдр, Хёд…
Может быть. Однако всё уже совсем не так, как гласит прорицание.
Мягко ступают мощные лапы, почти неслышно, но владыка Асгарда услыхал всё равно.
– Зачем ты вернулся, племянник?
– Я исполнил твоё поручение, великий, – Фенрир застыл перед Отцом Дружин. – Отвёл павших героев в Валгаллу. Пока ходил, явилась туда какая-то страхолюдина, на голове – представь, Всеотец! – змеи вместо волос! Правда, лицом красива. Толковала, будто её послала сама валькирия Рандгрид.
Старый Хрофт кивнул.
– Всё верно, Фенрир.
– Ну, я так и понял, провёл, пропустил. Рыцарь, правда, сперва несколько того, не сразу осознал, за меч схватился. Но девушка – Мьёлль – ему объяснила.
– Эх, и ведь даже мёда им не поднести… – вздохнул Отец Дружин.
– Почему это «не поднести»? – удивился волк. – Асы трудятся рук не покладая! Отец мой Локи огонь под котлами раздувает, Тор в тех котлах мешает, Хеймдалль сусло затирает, Ньёрд воду добавляет, Фригг-владычица всем заправляет!
– Так что ж, и пиво у них есть? – поразился Старый Хрофт.
– Эль имеется! – подтвердил сын бога пламени. – Мёд тоже будет, Сиф, Идун и Йорд уже сады закладывают, деревья быстро расти заставляют, пчёл созывают!
– Пчёл… В день последней битвы…
– Да, великий, – кивнул волк. – В день последней битвы. Только его прожить надо так, словно за ним всё равно их великое множество. Ты нас всех так учил.
– Тебя точно не учил, – покачал головой Отец Дружин.
– Не учил, да слово твоё далеко разносилось. – Волк лёг рядом. – Эх, и трудно ж вас отыскать было! Чуть ноги не отвалились, покуда добрался. След – вот он, идёт себе прямо, а дорога знай вихляет да петляет. Кажется, целую вечность бежал.
Язык у него свешивался на сторону.
«Стоило ли спешить?» – Отец Богов из-под руки глядел на собравшееся, словно грозовая туча, воинство; в тёмных облаках над ним то появлялся, то вновь исчезал исполинский орёл.
– Призрак, – мигом определил волк. – Нежить летучая. На зуб попробовать нечего. Видимость одна.
– А над нами?
Фенрир вскинул голову – среди таких же облаков медленно, величественно проплывали золотистые изгибы исполинского тела.
– Тож самое, – тоном знатока объявил он. – Видение.
Видение… впрочем, Третьей Силе необязательно облачаться в уязвимую плоть, чтобы влиять на исход битвы.
– Так что же, дядюшка, – позволил себе фамильярность волк, – нам с ними биться, что ли? С орловым воинством?
– С чего ты решил?
– Мы ж против них стоим!
– Против-то против, да меж нами вон какое поле, – кивком указал владыка Асгарда. – А на нём, сам понимаешь, кто угодно появиться может.
– Угу, – понурился волк. – Я, например.
– Ты?
– Я, владыка. Как там сказано?

«Настало для Фригг новое горе,
О́дин вступил с Волком в сраженье,
А Бели убийца с Суртом схватился, —
Радости Фригг близится гибель».

– Мы здесь с тобой одни, племянник. Фрейра, что сразил великана Бели, здесь нет. И огненного великана Сурта тоже. Ты же рядом со мной, а не против меня, Фенрир.
Волк тяжело вздохнул, опустил лобастую голову на лапы.
– Пророчества – они коварны, Всеотец. Тебе кажется, что избегнул судьбины, а она тебе раз! – и нож в спину.
– Не думай о пророчествах, племянник, – рука Старого Хрофта коснулась волчьего загривка. – Думай лишь о чести. В последний день думать надлежит только о ней.
Пустое пространство за их спинами понемногу заполнялось. Волны тумана медленно расползались в стороны, обнажая сухую, спёкшуюся землю, словно здесь погулял огонь.
– И это видимость, – Фенрир поднялся, поскрёб лапой.
– А они, – кивнул Отец Дружин на появлявшиеся из тумана ряды воинов, – тоже?
Новоприбывшие отличались ростом; полузмеиные тела, оканчивающиеся гибкими хвостами, две пары рук, на плечах – змеиные же головы. Ног не было, в ногах они не нуждались.
– Эти нет, – с сожалением вздохнул Фенрир. – Но ядовиты, тьфу! Такого даже с голодухи не слопаешь.
Узкие знамёна трепетали, хотя царило полное безветрие, и на них в чёрном поле извивался золотой бескрылый змей.
– Они поклонялись ему, – заметил волк.
Новые и новые отряды появлялись из колышущегося туманного моря. Руки, лапы, щупальца – сжимали древки, эфесы, рукояти.
Поднимались луки и самострелы. Потрескивали огни на посохах чародеев и чародеек; Старый Хрофт сидел вполоборота, глядя на собирающееся у него за спиной воинство.
– Рагнарёк… – вновь пробормотал волк. – Рагнарёк, а мои рост со статью так и не вернулись. Впрочем, оно, наверное, и хорошо.
– Это почему же?
– Тебе будет легче убить меня, дядя.
Отец Дружин только вздохнул.

* * *

Перед ними лежала нагая безжизненная, сухая равнина. Равнина, над которой не гуляли ветра, где всё застыло в недвижности. Здесь всё было не то и не так, всё было обманом и правдой – разом; воздух, которым она дышала, привычная земная тяга, даже солнечный свет и низкие тёмные тучи над головой.
Валькирия Райна стояла в рядах бесчисленного воинства, а над её головой расправлял крылья великий Орёл.
Она не знала, с кем им предстоит сражаться, – на другой стороне, за ничейной полосой, темнели ряды другого воинства, с золотым Драконом, величественно проплывавшим в облаках над ними.
И ни одного знакомого лица рядом.
Были тут минотавры и крысолюды, были орки и люди – все косились друг на друга, словно не понимая, что делают в одном строю с ними их странные соседи. Не горели костры, не было ни обоза, ни бивуака, к чему привыкла Райна ещё со своих наёмнических времён.
И время, да. Здесь не было времени.
Валькирия повернулась к стоявшему рядом воину – могучему минотавру с бычьей головой, парой рогов и мускулистым торсом, раза в два шире обычного человеческого.
– Кто ты? Как звать тебя?
– Барх, госпожа, – с готовностью отозвался минотавр низким рокочущим басом.
– Почему ты зовёшь меня госпожой? – удивилась Райна.
– Ты и сёстры твои несутся в небесах на крылатых конях, – минотавр глядел на неё с глубоким почтением. – В глазах твоих отблеск вечного неба и тех чертогов, куда вы уносите павших героев. – Он склонил рогатую голову.
– Благодарю тебя, – только и смогла вымолвить валькирия. – Но… разве ты из мира под названием Хьёрвард?..
– Нет, досточтимая. Мой мир далёк, однако и там знают твоих сестёр, небесных воительниц.
– Почему же ты понимаешь мою речь, хотя я говорю на языке моего отца, Древнего бога?..
– Нет, госпожа, – почтительно возразил минотавр, – это ты оказываешь мне честь, обратившись понятными словами, наречием моего родного мира.
Райна только покачала головой.
Минотавр знал, кто она такая. Знал, что она – валькирия, и долг её – провожать павших в Валгаллу. Как? Откуда?
Всё поистине смешивается на этом поле в день последней битвы, подумала она. Миры и времена. Предания и правда.
– Райна, – не чинясь, протянула она руку минотавру; тот со внезапной ловкостью опустился на одно колено, низко склонил рогатую голову, осторожно коснулся губами её боевой рукавицы.
– Счастлив биться рядом с тобой, небесная всадница.
Товарищи Барха, прислушивавшиеся к их разговору, один за другим тоже стали опускаться на одно колено.
– Веди нас в бой, звёздноокая! – прогудел кто-то столь же низким басом, что и у Барха.
– Веди! Веди! – подхватили и остальные.
Легко сказать – веди. Но против кого? И за что?..
«Осталось немного, – сухо сказал Орёл в её сознании. – Время должно быть выбрано с величайшей точностью. Ни мгновением раньше и ни мгновением позже».
– Но с кем мы должны биться?! – не выдержала воительница.
Ответа не последовало. Великий Дух сам выбирал, когда говорить и когда молчать. Приличия, равно как и вежливость, его не волновали.
Райна глянула вправо, влево – совсем недалеко от неё, шагах в пяти перед строем щитоносцев-людей застыл высокий воин в сияющей броне, с вычеканенным на груди царственным змеем – василиском.
Она видела его совсем недавно, точно видела, но где? И почему не могла вспомнить? Уж на что на что, а на память валькирия не жаловалась.
По другую сторону, и тоже на несколько шагов перед другими, стоял коренастый гном, опираясь на устрашающего вида бомбарду, сияющую начищенной бронзой.
И его тоже Райна помнила, должна была помнить – смутные видения всплывали из глубины памяти, какой-то трактир, накрытый стол… может, сталкивалась в своих странствиях?
Он то и дело оборачивался – за ним стояли отнюдь не сородичи из Подгорного Племени, а целая орда низкорослых, суетящихся гоблинов, вооружённых кто чем – кривоватыми пиками, сделанными, похоже, из костей гигантских рыбоящеров, заржавленными скимитарами, даже каменными топорами. Строя они не держали, толкались и пихались, переругиваясь высокими, визгливыми голосками.
Наконец гному с бомбардой это надоело.
– А ну тихо! – гаркнул он так, что даже минотавр Барх разинул рот. – Тихо, недорослые! Живо построились, а то от вас места мокрого не останется! Эвон, на той стороне – не видите, слепыши?! – пещерные огры! Забыли, какое у них любимое лакомство?!
Орава зеленокожих враз присмирела. Гном для верности щёлкнул затворами бомбарды, сперва одним, затем другим.
– Со щитами – вперёд! – командовал он, и Райна понимала его речь так же, словно они были в Асгарде. – С копьями – второй ряд! Которые там с луками? Это что, вы луками зовёте?! Силы всеблагие!.. Вы из такого даже в курицу не попадёте! У которой уже башка отрублена! И которая перед вами, остолопами, лежит!..
Райна, сказать по чести, никаких «пещерных огров» на «той стороне» не лицезрела, но гному, наверное, виднее, что сказать своему отряду.
Воин с василиском на груди наблюдал за всем этим, слегка улыбаясь. Боковины и наличье шлема спускались низко, улыбки было почти не разглядеть, но она была.
– Храбрая воительница!
Голос был звучен и твёрд, голос привыкшего повелевать.
Райна обернулась. Минотавры обернулись тоже, с известной ревностью уставившись на шагавшего к ним человека.
– Привет тебе, достойный воин.
– Тебя называют «небесной всадницей»? Уж не из дочерей ли ты Древнего бога О́дина, о коем я слыхал от моего учителя?
– Да, – просто сказала Райна. – Валькирия Рандгрид, что значит «Разбивающая Щиты» – моё настоящее имя. Но кто же твой учитель?..
– Великий Ракот, Владыка Тьмы, – улыбнулся человек. – Я был императором Мельина.
– Я бывала там, – вспомнила Райна. – Вместе с чародейкой из Долины Магов, Кларой Хюммель и… и другими.
– Долина Магов, – кивнул Император. – Конечно, как же без неё; прихотливы извивы судьбы, валькирия Рандгрид, дщерь великого О́дина! Я жил, и я погиб; но, властью моего повелителя и наставника, Ракота Заступника, я могу сражаться здесь. В воинстве Орла, Духа Соборной Души мира. Это куда лучше, чем лежать в могиле.
Райна кивнула. Император ей нравился.
– Но кто же наши враги, владыка Мельина?
– Я вижу Золотого Дракона в небесах, но Дух Познания с Духом Соборной Души враждовать не могут, говорил мне наставник Ракот. Ведь это же одна Сила! Нет, скорее всего, мы ждём кого-то – или что-то – готовое броситься меж нашими воинствами. Ударить с двух сторон было б хорошим планом.
– Но кто же может?..
– Козлоногие, например. Слышала ли ты о них, валькирия Рандгрид? Если говоришь, что бывала в Мельине, не могла не слышать.
– Слыхала, как не слыхать, – Райна криво усмехнулась.
– Это просто пример, – Император погладил эфес. – Кто знает, на борьбу с какими врагами вывели нас Орёл и Дракон? Но в одном я уверен – Третья Сила бьётся во имя нашего мира, всего сущего, всей вселенной. Здесь я не сомневаюсь.
…За их спинами гном с двуствольной бомбардой продолжал строить непонятливых гоблинов, невесть как очутившихся в воинстве великого Орла.
– Я должна была вспомнить тебя, владыка Мельина, – вдруг сказала Райна. – Мы виделись. Совсем недавно. Но где, как, почему?
Император покачал головой.
– Я уже не человек, или, во всяком случае, не совсем человек. Память валькирии, дщери великого О́дина, куда лучше моей.
– Кто-то не хотел, чтобы мы помнили об этом и друг о друге, – вырвалось у воительницы.
– Быть может, – нахмурился Император. – Но так ли это важно? У Третьей Силы свои планы.
– Воистину, – пробормотала валькирия себе под нос. – Планы у них свои, и посвящать в них они не любят. Никого. Даже тех, кому предстоит за них биться.

* * *

«Готов ли ты сражаться под моим началом?» – спросил великий Демогоргон, перед тем как тан Хаген окунулся в пламя очередного портала.
Конечно, он был готов. Готов ко всему, и ничуть не удивился, оказавшись на краю исполинской равнины, где в серых низких тучах мелькали то Золотой Дракон, то Белый Орёл. Перед хединсейским таном, перед последним учеником Хедина застыло воинство, протянувшись ровной лентой от горизонта до горизонта; просто воинство, без тылов, без лагеря, без обозов. Не горели костры, не варилась вечная походная каша; не бродили маркитанты и маркитантки, и вообще казалось – вся эта ощетинившаяся железом масса свалилась сюда прямиком с серого неба, а не пришагала обычным порядком.
«Теперь ты всё видишь сам», – беззвучно сказал ему Орёл.
– Ничего не вижу, – с грубоватой откровенностью бросил Хаген. – Из огня да в полымя, великий! Вижу войско, не вижу, с кем должно сразиться. Вижу Золотого Дракона на той стороне, не вижу противника!
«Увидь врага, – раздалось с настойчивой силой. – Увидь, тан Хаген. Ты не зря был учеником Истинного Мага Хедина. Впрочем, почему «был»? Зерно Судьбы Зерном Судьбы, но узы ученичества куда крепче. Смотри в оба, тан!»
– Когда я шёл в поход, враг был передо мной, великий Дух. Я знал, против кого посылаю в бой свою дружину.
«Увидь врага, ученик Хедина. Не жди, что всё и всегда будет сделано за тебя. Враг у каждого здесь свой».
– На войне так нельзя, великий. Военачальник указывает цель и отдаёт приказ. Воины исполняют.
«Постарайся понять, что старые правила перестали действовать».
Тан пожал плечами. Рука легла на эфес – и это был привычный, знакомый до последней выбоинки и царапинки эфес его памятного клинка.
Тот самый голубоватый меч, добытый для него учителем Хедином у Бога Горы в Южном Хьёрварде.
Что ж, по крайней мере одно из обещаний великий Орёл исполнил.
Третья Сила не правит, Третья Сила не даёт указаний, Третья Сила не приказывает. Во всяком случае, не впрямую. Когда впрямую – значит, дело и впрямь дошло до края.
Странно, но Хаген не ощущал ни усталости, ни голода, ни жажды. Одежда и оружие, собственное тело – всё казалось воплощённым, настоящим, реальным. И в то же время…
«Я помню, что я погиб. В прошлый раз Учитель сумел удержать на самом краю Серых Пределов, а теперь? Соборный Дух не принял меня, но вернулся ли я в мир живых? Или по-прежнему мёртв и в полной его власти, во власти великого Орла?»
Время шло, и время стояло. Армии ждали и армии пребывали в навек, казалось, застывшем мгновении.
Увидь врага, хединсейский тан.
Ощути его. Пойми, кто на самом деле угрожает сущему и как эту угрозу побороть.
Два воинства, две рати, но куда больше возможных исходов. Застывшее время, подобно мосту над бурными водами; под тобой несётся грохочущий поток, и ты сам выбираешь момент, когда стать его частью или же не становиться вообще.
Миг свободы, превращённый почти в бесконечность.
То магическое состояние, когда выбор ещё не сделан, когда всё ещё можно изменить и по-новому раскинуть руны судьбы.
Голубой меч чуть дрогнул в ножнах.
Что-то или кто-то – совсем уже близко. Ожидание кончится, и выбор надо будет делать очень быстро.

* * *

Белый тигр по имени Барра пробирался тропами Межреальности. И со стороны он казался донельзя печальным тигром.
О нём все забыли. Его все бросили. Всякие там Древние Боги, великие маги и прочее, и прочее, и прочее – забыли о нём, оставили, устремившись каждый по своим донельзя важным делам; и никто из них не стал спасать его хозяйку. Совсем-совсем никто.
Белый тигр Барра был хорошим тигром. Магическое существо, он настойчиво, неколебимо пробирался одному ему ведомыми путями, следуя за едва ощутимым запахом воительницы Райны.
Иногда он ловил оказавшихся у него на пути неосторожных тварей Межреальности, иногда приходилось спасаться ему самому, однако ни задержать, ни тем более сбить его с пути не могло ничто.
Упорядоченное содрогалось, реки Хаоса врывались в его пределы, огненная стихия выжигала всё на своём пути, но тигр был хитёр и осторожен. Кого надо, он ловил, от кого надо – убегал сам.
Отыскать хозяйку – вот и весь сказ.
Его преследовали стада хищных быстроногих ящеров – Барра легко справился бы с одним, одолел бы пару, не спасовал бы перед троицей. Но от двух дюжин пришлось уносить ноги уже ему.
И он унёс, попутно оторвав башку самому дурному и голодному из преследовавшего Барру гурта.
В Упорядоченном творилось что-то невообразимое. Пути, ведомые всем магическим существам, те самые, что с трудом пролагали маги, меняли начертания, уходили то вправо, то влево, то вверх, то вниз, а то и вовсе исчезали; приходилось пробираться неведомыми дорогами, частенько приводившими к логовам всяческих любителей полакомиться тигрятиной.
Но всё это не имело значения. След хозяйки, запутанный, слабый, то и дело прерывающийся, вёл сквозь миры, вёл до тех пор, пока не исчез совсем.
Другой тигр остановился бы или даже повернул назад, занявшись чем-то более приятным, но не Барра. Он был верен. Он один понимал, что такое верность.
С того места, где пропала хозяйка, вёл ещё один след, и тигр сумел сложить два и два вместе.
Он двинулся по новому следу, за новым запахом силы; это оказалось куда легче, ибо перед этой силой расступались все без исключения хищники Межреальности.
Тигр не ведал понятия «время», он лишь знал, что в пути уже долго. И сейчас он понял, что уже в самом конце.
Однако это был поистине конец. Дороги дальше не существовало – никакой, ни плохой, ни хорошей, да и самой Межреальности тоже.
Перед ним лежало необозримое Ничто, затканное серыми туманами; казалось бы, обычное дело в Междумирье, но Барра чуял, что там, за этой мягкой завесой, лежит нечто, не подчиняющееся никаким привычным законам.
Тигр остановился. Он видел, как добычей клубящегося тумана становились неосторожные обитатели Межреальности; даже самые сильные или хитрые не могли вырваться, едва их касались серые щупальца.
Барра ждал. Он обосновался вблизи того места, где в холодной мгле тонул след того существа, что привело его сюда; ибо если где-то и есть вход в это логово, так только здесь.
Он ждал и слушал.
Хозяйка где-то там, внутри. И он или дождётся её, или найдёт способ проскользнуть туда, ибо – подсказывали ему инстинкты тигра – нет такого логова, из которого никто никогда не выходит и, соответственно, никто туда не заходит.
Надо только подождать.
Правда, спокойного ожидания не получалось. Туман волновался, протуберанцы жадно лизали заросли хищных полипов, не оставляя от них даже корней, напрочь растворяя и поглощая саму твердь, ими покрытую, поневоле пришлось перебраться подальше.
Тигр охотился, но лишь по необходимости; время он проводил, следя за колыханиями серой завесы да уворачиваясь от загребущих туманных щупалец.
Хозяйка там, он знал это точно.
Нужно лишь дождаться подходящего момента.

Глава 1
Ракот Восставший

– К походу.
Лагерь поднимался, шевелился, но медленно, проклятье, слишком медленно!
Да, это не Тёмные Легионы времён расцвета…
– К походу! – рявкнул Ракот.
Ракот Восставший, последний из Новых Богов. Брат Хедин пал, открыв армии дорогу обратно к сердцу Упорядоченного – его, Восставшего, долг докончить начатое.
Он не сломался, когда бой кипел по всем уровням Тёмной Цитадели и он с отрядом верных, то таявшим, то вновь прибавлявшим в числе, шёл залами и коридорами, опрокидывая слуг Ямерта, сбрасывая их со стен; он не сломался, когда оказался один против всего скопища Молодых Богов, когда оружие было выбито из его длани; он не сломался, стоя на судилище, когда друг и брат, Хедин Познавший Тьму, зачитывал ему приговор.
Не сломается и сейчас.
– К походу! Шевелись! Встали, кто жить хочет!
Армия вставала. Удивлённо таращилась на разъярённого Ракота.
Приказ «к походу» подхватили десятники, сотники и тысячники. Воины подбирали немудрёную справу, отряды сбивались длинными змеями, над головами поднимались значки и знамёна.
– К походу!
К походу, так, перетак и растак. Рука Восставшего стиснула эфес чёрного клинка. Нет, он не подведёт и он не посрамит! Ни за что и никогда!
Брат Хедин совершил немыслимое.
Полностью, абсолютно немыслимое.
Он открыл своему воинству дорогу обратно, но страшной ценой. Ценой, истинно достойной Хедина Познавшего Тьму.
Нового Бога не стало. Названый брат вновь сделался тем, кем они все, Истинные Маги, были изначально – Великим Пределом, чертой, отделявшей светлое от тёмного, лёгкое от тяжкого и горячее от хладного.
Сила из большого Упорядоченного вновь лилась в отрезанный было от него ломоть; брат Хедин не просто проломил возведённый барьер, он сделался его частью.
Всюду за спиной Ракота, в мирах, обречённых на медленную и мучительную смерть сотворившими это «отделение», с облегчением вздохнули тьмы и тьмы живых. Кто-то пал на колени, кто-то молился; и даже здесь, в несчастном мире, где он, Ракот, явился в Цех Магов, где встретил старика Марви, в мире, таранившем злосчастный барьер, – люди, не сомневался Ракот, сейчас танцуют, пляшут и поют, несмотря на постигшую их катастрофу.
Им нужна помощь, срочно. Они заплатили величайшую цену – и какой из него Владыка Тьмы, коль не позаботится о верных своих воинах?
А ведь у Обетованного так и остались его Тёмные Легионы…
Нельзя терять время.
А что он скажет Сигрлинн… об этом он подумает потом.
– Кирвад!
– Я здесь, владыка Ракот!
– Воинство готово к походу?
Вопрос явно был излишним.
– Почти готово, владыка! – обиженно вскинул подбородок сильван, только что копытцем не притопнул. – Но… дозволено ли будет спросить…
– Спрашивай.
Хозяин Тьмы знал, о чём будет этот вопрос.
– Где же повелитель Хедин? Где наш великий предводитель?
Что ему ответить, этому Древнему, лесному божку, верному воину названого брата?
– Кирвад. Мой брат и твой повелитель, бог Хедин Познавший Тьму покинул нас. Он совершил великий подвиг. Небывалый… Он открыл нам дорогу, чтобы мы могли вернуться и продолжать борьбу. Крепись, Кирвад. Иного я тебе не скажу.
Кирвад замигал круглыми глазами, захлопал по-девичьи длинными ресницами.
– Владыка Ракот, это так… необычно. Воинство следовало за великим богом Хедином…
– И ты хочешь сказать, что оно не слишком счастливо следовать за мной? – хмыкнул Ракот.
– Великий бог Хедин призвал нас к служению, – негромко, но твёрдо проговорил сильван. – Мы ведаем, что ты – его брат. Великий бог Хедин велел нам внимать твоему слову. Мы готовы к походу, владыка. Но…
– Но мне не стоит ожидать того же повиновения, коим вы наградили моего брата?
Кирвад вздохнул.
– Великий бог Хедин вёл за собой верой в него, владыка. Не страхом или пустыми обещаниями.
– Ты смел, сильван. Храбрость твоя мне нравится. – Ракот смотрел поверх крутых рогов Кирвада на суету в лагере. – Но запомни и передай остальным: Тьма терпима – она принимает, Свет выжигает – но до поры. Мы довершим начатое великим Хедином. Он успел рассказать, что вы штурмовали некий замок…
– О да! – воодушевился Кирвад. – Это была славная битва, владыка!..
– Вот и поведай мне о ней.

* * *

…Для мира он сделал всё, что мог. Возвратившаяся сила помогала поднимать из праха горы и прочерчивать новые русла рек, сажать леса и наполнять сухие лона океанов. Леса получались, если честно, мрачноваты, но что поделать, талантов Ялини он так и не обрёл.
Войско тянулось тёмной змеёй сквозь привычные призрачные пейзажи великого Ничто. Сила вернулась, и Междумирье сделалось прежним, исчезла его пугающая раздробленность, разомкнулись заполненные огневеющим Хаосом барьеры, в которые брат Хедин вплавил самого себя. Вот и сами эти барьеры остались позади, невидимые, но по-прежнему неприятно ощутимые, как сдвинутая крышка бездонного колодца.
Междумирье казалось прежним, но только на первый взгляд.
Древние забеспокоились первыми. И, будучи большей частью Светлыми, послали к Владыке Тьмы Кирвада, не только как старшего, поставленного великим богом Хедином, но и как хозяина «тенистых мест». То есть Светлого, но как бы и близкого к Мраку.
Хотя где истинный Мрак и где те лесные тени!..
– Что-то творится с сущим, владыка.
Ракот шагал, закинув на плечо свой исполинский меч. Он тоже вслушивался в отзвуки ветров магии, в движение её потоков, но всё оставалось как будто бы прежним.
– С сущим всегда что-то творится.
– Нет, владыка, – Кирвад покрутил рогатой головой. – Это сказала Тхенчана, а она не ошибается.
«Тхенчана? Это ещё кто такая?»
– Хорошо. И что же?
– Да будет владыке благоугодно последовать за мной, – поклонился сильван.
…Древние сбились своим отдельным отрядом.
Кирвад деловито цокал копытцами, покрикивал:
– Дорогу! Дорогу!..
– Ну, и где эта твоя Тхенчана? – Ракот озирался по сторонам.
– Здесссь, владыка.
Древняя Тхенчана Светлой, разумеется, не была. Огромная улитка с гротескно-человеческим лицом, широченная пасть, усеянная острейшими зубами, глаза на стебельках-ниточках; правда, раковина роскошна – извивы её сверкали всеми ведомыми Ракоту драгоценными камнями.
– Я Тхенчана, владыка, – улитка говорила низким, слегка свистящим голосом, сдержанным, предупреждающим. – Я Ссслушающая Ночь, я Внимающая Зорям. Подошва моя вбирает дрожь мира, и я вижу, что есccть, что было и что будет…
– Ты не в святилище, – предупредил озабоченный сильван. – К делу, почтенная, к делу!
– Дай договорить, не сссспеши, рогатый, – фыркнула Древняя. – Я лежу и сссслушаю, владыка, и сссслышу, что мир замирает. Далеко-далеко от насссс, однако он замирает, ссссловно льдом покрывается. Великий Лёд насссступает, и, хотя он ещё очень далеко, всссскоре он доберётся и до нассс.
– Великий Лёд? – Ракот нахмурился.
– Великий Лёд, – подтвердила Тхенчана. – К нам вернулась ссссила, владыка; мы, Древние, – инссструмент тех, кто намораживает этот Лёд.
– Откуда знаешь? – требовательно бросил хозяин Тьмы.
– Я – Сссслушающая. – Если б улитка имела плечи, она, наверное, ими бы пожала. – Я сссслушаю и зссснаю. Я зссснаю, что Лёд наступает. Миры замирают в нём. От него нет сссспасения.
– Это кто сказал?! – Ракот поудобнее перехватил меч.
– Ты можешь ссспасссстиссссь от холода, владыка, облачившисссь в меха или разведя огонь. Но ты не можешь изсссгнать Зсссиму.
– Очень даже могу! – громыхнул Ракот. – Не играй словами, Древняя! Ты можешь указать, откуда исходит угроза?
Ему показалось, или в больших шаровидных глазах улитки на самом деле мелькнула насмешка?
– Отовссссюду, владыка. Идёт лавина. Или волна. Или прилив.
– Избавь меня от мутных прорицаний! – рявкнул владыка Тьмы. – Где те, кто управляет этим? Ведь не само же оно всё началось, верно?
– Они ссссами – Лёд, – просвистела-прошипела Древняя. – Они – он. И он – они.
– Тьфу, пропасть. Ты не можешь указать нам направление?
– Они ссстали умнее, владыка. Я помню – я ползссала по дну крошечным моллюском, а они уже были у нассс в мире. Ссстроили… ссооружения. Монассстыри… крепосссти… Их можно было победить. Потом они поняли – нужно, чтобы удар не во что было направить, не в кого. Как мальки сссбиваютссся в ссстаю и расссыпаются, есссли появляется хищник. Они расссыпались, владыка. Раньше я ссслышала их поссступь. Теперь – нет.
– То есть всё равно, куда идти, лишь бы – навстречу Льду?
– Великий владыка всссё ведает ссссам.
Ракот криво усмехнулся.
– Тогда пришла пора решить, кто из нас и где встретится с этим твоим Льдом.

* * *

– Слушайте меня, слушайте все! – Ракот стоял на взметнувшейся «скале», изломе Междумирья, у подножия которой он только что самолично изничтожил все хищные заросли. Лицо бледно, глаза заполнены жёлтым пламенем, тёмные струйки дыма стекают с кончиков прядей; алым остался только его знаменитый плащ. – Слушайте и не говорите, что не слышали! Мой брат, великий Хедин, покинул нас, он проложил путь сквозь поистине неодолимую преграду. Он заплатил великую цену, чтобы спасти множество миров, обречённых на гибель в ловушке, и всех нас – вы сами это видели! Да славится имя его!
Ответом ему был рёв сотен глоток – однако, кроме восторга, в нём слышалась и немалая растерянность. Новый бог был к этому готов.
– Мой названый брат оставил нам дело. Великое дело. Те, кто заточил нас, творят сейчас в Упорядоченном великое зло – многие из вас уже почуяли это. Они задумали разрушить наш дом, принести гибель всему живому – наше дело найти их и остановить! Кто встанет у них на пути, кроме нас?!
Воинство напряжённо внимало – большего сейчас и не требовалось.
– Вы не присягали мне, – гремел Ракот, – вы избрали своим вождём великого Хедина, и только ему обязаны верностью. Поэтому те, кто захочет вернуться в свои родные миры, могут сделать это беспрепятственно. Тем же, кто пожелает остаться, я обещаю славную войну! Войну не за добычу, не за славу, но за все миры сразу! Войну справедливую! Враг перед вами будет невиданный, могучий – но с иным вам и сражаться не пристало, так ведь?
– Так! – взлетело над морем голов.
– Не сомневался в вашей храбрости, – Ракот обвёл живое множество взглядом. – Однако я властитель Тьмы, и я призываю на помощь своих старых слуг. Не все из вас захотят сражаться плечо к плечу с ними; понимаю и этого не требую. Уходите сейчас все те, кто не верит мне, кто страшится Мрака и его порождений, потом уже не будет места дрогнувшим и усомнившимся!..
…Нет, довольно нашлось тех, кто и впрямь захотел вернуться; Древние, однако, почти все остались.
Кроме Кирвада.
– Ты? – искренне изумился и огорчился Ракот, когда курчавоволосый сильван шагнул к нему, склоняя голову.
– Я, владыка, – вздохнул Кирвад. – Я был с великим Хедином с самого начала, я вёл поверивших в него, а сейчас должен сопроводить домой тех, кто – не гневайся, владыка, – не станет сражаться под стягом Тьмы.
– Я не гневаюсь, – покачал головой Восставший. – Всегда жаль, когда тебя оставляют верные. Но – пусть будет по слову твоему, Кирвад. Веди всех, кто захочет за тобой последовать. Остальным предстоит иная дорога. Тьма никого не принуждает. Мне нужны лишь те, кто и впрямь готов идти до конца.
Сильван понурился.
– Мы шли за богом Хедином…
– Не повторяйся, – сурово остановил его Ракот. – Свой долг перед моим названым братом вы исполнили. Теперь исполни собственный – перед теми, кто остался в живых. Отведи их домой. Быть может, очень скоро вас позову уже я; и тогда вы сами решите, вставать под «знамёна Тьмы» или нет.
…Хозяин Мрака стоял, скрестив руки на груди, провожая долгим взглядом ведомую Кирвадом колонну.
Уходили люди, уходили светлые существа, расы, кого и впрямь страшила ночь. Гордые стяги, аквилы и сигнумы скрылись; многие оборачивались, как показалось Ракоту, с невольным стыдом.
А кто оставался?
Древние. Ну, конечно, эти-то никуда не делись. Светлые и Тёмные, боги и божки дня, ночи и сумерек; почуявшие вернувшуюся силу, жаждущие крови, деятельности, поклонения.
Нет, остались многие и многие. И с ними ему предстояло прежде всего пробить дорогу к самому сердцу Упорядоченного – к Тёмным Легионам, к Обетованному.
К источнику Урд.
Восставший потряс головой, расправил плечи. Выкрикнул зычно:
– Вперёд!
И сам зашагал первым.

* * *

…Для ведающего пути через Упорядоченное, между мирами, разделёнными безднами пространства, не бывают слишком длинны. Воинство стремительно оставляло позади населённые области, обитаемые сферы миров, однако каждый переход давался всё труднее. Теперь и Новый Бог ясно ощущал, как ярится сила, как сбиваются великие потоки – где-то там, впереди, за неведомыми поприщами пространств; как само мироздание трещит по швам. И от этой долгой дороги, от того, что Чёрный меч не мог вмешаться немедленно, не мог крушить крепости и разить врагов, Ракот едва не сходил с ума.
Настало время собирать камни, а камней накопилось с преизлихом.
Брат Хедин успел рассказать о троице магов, сумевших поколебать равновесие, – что ж, он, Ракот, доберётся до них, и тогда они заплатят за всё.
Кор Двейн. Скьёльд. Соллей.
Трое магов, достигших, судя по всему, если не бессмертия, то сравнимого с ним долголетия. Трое магов, договорившихся, как сказал Познавший Тьму, со всеми – и всех же предавших.
В том числе и Дальних. Интересно, а Молодые Боги тоже в этом как-то замешаны? Не удивлюсь, подумал Ракот. И так называемые Новые Маги. Словом, все недовольные, все утратившие величие и власть – всем Двейн, Соллей и Скьёльд успели что-то наобещать, от всех что-то получили.
Троица неведомых магов – первый камень. Ещё один – надвигающийся «лёд», явно работа Дальних, и на сей раз они не размениваются на мелочи, не крушат отдельные миры, а берутся сразу за всё Упорядоченное. Неназываемый – благодаря брату его удалось сдержать, но алчная пасть всё равно грозит близлежащим мирам. И где-то в глубинах мироздания скрылся Спаситель.
Собирать камни просто. Достаточно вновь присоединить к себе Тёмные Легионы, сторожившие покинутое Обетованное; поставить себе на службу Источники, все три изначальных Источника, их совокупную мощь, а там видно будет.
Брат Хедин посмеялся бы над этим планом, но куда завели Познавшего Тьму его собственные построения, такие мудрые, глубокие, предусматривающие, казалось бы, всё?
– Тхенчана. – Он остановился возле Древней, невозмутимо тащившей свою внушительную раковину. Глаза на длинных стеблях повернулись к Восставшему:
– Я внимаю, владыка.
– Что ты слышишь?
– Лёд, – кратко отмолвила улитка, и глаза вновь качнулись, словно кланяясь. – Лёд нассступает, владыка.
– А ещё? – нетерпеливо бросил Ракот.
– Где-то впереди ссссобираетсссся великая битва, владыка. Я чувсссствую, как в ужасссе дрожшшит твердь.
– Кто с кем бьётся?
Глаза опустились долу.
– Не ведаю, великий. Сссскрыто. Лишь дрожшшь расссходитссся во всссе ссстороны.
– Хм. Ладно. Ещё?
– Ещё, владыка? Нам навссстречу движется великая рать.
– Вот так бы сразу, – повеселел Восставший. – Сколь велика? Кто в ней? Можешь ли сказать?
– Ты требуешшшь многого, владыка. Я не вёльва, коей открыто нассстоящее и грядущее. Я лишшшь одна из тёмных Древних. Не гневайсссся на верную твою ссслугу.
– Заладили все одно и то же, «не гневайся, не гневайся»! – буркнул Ракот. – Хорошо. Как далеко те, что хотят преградить нам путь? И какой именно из путей они пытаются преградить?
– Дорогу к Исссточнику ссстарого великана, владыка.
– Не к Обетованному?.. Что ж, разница невелика. Быстро сообразили, однако. Тем лучше. Спасибо тебе, Древняя Тхенчана. Как далеко враг, слышишь ли?
– Сссовсем близко, владыка. Когда угассснет нынешний сссвет, мы сссойдёмссся с ними.
– Ничего лучшего и желать нельзя! – громыхнул Восставший. – Готова ли ты, а, Тхенчана?
– Я давно не пила сссвежей крови, владыка.
– Хватит с преизлихом, – посулил Ракот. Понял взгляд – ему внимали многие и многие Древние вокруг. И большинство – Тёмные. Светлые оставались чуть поодаль, после ухода Кирвада они держались особняком.
Внимали кентавры, минотавры (в отличие от быкоглавцев, с двумя руками, а не с четырьмя); люди – правда, не столь много, большинство их ушло-таки с сильваном. Эльфы – почти исключительно Тёмные. Примкнувшие по дороге собакоголовые. Сколько-то вольных гарпий, напоминавших Гелерру, так и исчезнувшую после их краткой встречи на подступах к Обетованному.
Они все пошли за Хедином и теперь шли за ним.
– Братья! – зычно выкрикнул Ракот, выпрямляясь. Его сейчас видело и слышало всё воинство. – Враг, тот самый, что расколол Вселенную, готов заступить нам дорогу!.. Это будет славная битва, это будет славная охота!
Ему ответили, но, конечно, далеко не столь воодушевлённо и уверенно, как ему б того хотелось. Знавал Ракот куда более яростные и дружные возгласы – даже когда оборонялся на последних ярусах Тёмной Цитадели.
– Остановиться! Разбить лагерь! Пусть они придут к нам – мы будем готовы!

* * *

Глубоко-глубоко в Упорядоченном лежат странные области, забытые и Тьмой, и Светом; да и прочие силы не жалуют их вниманием. Сюда не проникают заклятия Новых Богов, здесь властвуют совсем иные хозяева. 
И пространство тут заполнило нечто, подобное Долине Магов: мир посреди Междумирья, плотный сгусток, к которому вела тёмная пуповина, протянувшаяся откуда-то из бездн Межреальности. 
Окажись здесь кто-то, способный смотреть и видеть не только простым зрением, ему предстало бы нечто вроде исполинского роя, плотно сбитого, шевелящегося, вздувающегося и вновь опадающего. Двигались конечности, раскрывались и вновь захлопывались пасти и буркалы. 
Окажись здесь искусный – очень искусный! – маг, владей он инструментарием редкостных заклятий, он, быть может, сумел бы уловить, что перед ним не просто скопище неведомых существ. 
Он понял бы, что перед ним – Армада. 
Армада – так она называла себя. 
Потому что была едина во многих. 
Потому что мыслила, а следовательно, существовала. 
Её создали Начальствующие, нарастив на скелет из стали и магии плоть великого множества существ, самых разных и удивительных. 
Начальствующие вложили в неё всё, что она могла и знала. 
И сейчас ей наставало время пробудиться. 

Вперёд, во мглу Межреальности отправились те, кто мог сам проложить себе там дорогу. Маги, Древние – и с ними неожиданно вызвалась Тхенчана.
– Я уссслышу больше в одиночессстве, владыка.
Остальное воинство спешно устраивалось. Дикий Лес, заполнявший Междумирье, где сводился под корень, где, напротив, усиливался чарами. Межреальность такова, что владеющий соответствующими заклятиями атаковать может и сверху, и снизу – не так, как на поверхности земли.
Дикий Лес склонялся пред волей Владыки Мрака. Тьма ползла меж жирных тел хищных полипов, вросшие спруты спешили смотать широко раскинувшиеся ловчие щупальца, забиться в логово, слиться с окружающим; иные обитатели этих мест бежали, кто мог.
Окружающее пространство тускнело, тёмный туман поднимался меж белёсых стволов; глазом мёртвой птицы глядели окрест тугие линзы дозорных чар.
Отпорная линия изгибалась, подобно луку, выдаваясь вперёд на крыльях и проваливаясь в центре; сверху и снизу тоже занимали позиции отдельные отряды.
Здесь Ракот был в своей стихии. Что может быть лучше честного боя, грудь на грудь?.. Что скажет больше о враге, чем открытая схватка?
Его хотят задержать? Что ж, будем считать, они своего добились. Пусть приблизятся.
И пусть Древние вволю напьются крови тех, кто дерзнул встать у него на пути.
Мрак поднимался, словно приливная волна, затоплял впадины и низины, предательская твердь тонула в густой дымке. Метались какие-то крылатые создания, похожие разом на летучих змей и на способных ползать птиц.
Ракот шёл вдоль линии наспех возведённых укреплений, останавливался, вглядывался в лица; Древние, особенно Тёмные, не скрывали жадной радости, жестокого предвкушения, Светлые большей частью молчали, хотя и склонялись пред ним.
Люди, гарпии, минотавры, песьеглавцы и прочие, готовые биться, кланялись тоже. Однако всё-таки чего-то в них не было, чего-то не хватало – наверное, той веры, с которой они все в один прекрасный день отправились за Хедином Познавшим Тьму.
За Её же владыкой они шли тоже, но…
Вот именно, что «но».
Скорее бы, думал Восставший, глядя в сгустившийся по его приказу мрак. Пусть скорее начнётся, чтобы всё вновь стало легко и просто – мы, они, и надо убивать, чтобы не быть убитым.
…Мрак вздрогнул, лёгкая рябь бежала, как будто мальчишки, забавляясь, швыряли дружно камни в сонный пруд. Тьма приняла чужие шаги, передала их дальше, спокойная, верная лишь себе самой, и лишь позволяющая кому-то использовать её силу.
– Владыка, – громадная раковина Тхенчаны возвышалась даже над ним, истинным великаном. Рядом с Древней – ещё двое, помельче: змеедева с огромными фиолетовыми глазами и неуклюжий на вид толстяк с головой бегемота на широченных плечах, с огромным брюхом и на столь тоненьких ножках, что неведомо, как на них удерживалась подобная туша.
– Они идут, владыка. Я ссслышу поссступь. Они – тоже.
– Да, владыка, – вступила змеедева, растянула синевато-зелёные губы в ухмылке, обнажая множество мелких, но очень острых зубов. – Тхенчана слышит, а я чую. Холодная кровь, много холодной крови.
– Невкусные, – неожиданным фальцетом пропищал толстяк. – Неживые.
– Мертвецы? Ходячие трупы? Скелеты? – деловито осведомился Ракот.
Этот враг был привычным. Сам Владыка Мрака к чистой некромантии прибегал весьма редко, и даже в отчаянном положении, когда всем уже стало ясно, что Цитадель обречена и отсидеться не удастся даже в самых дальних отнорках – к массовому подъёму мёртвых в мирах за спинами Светлых так и не прибёг.
В Тёмных Легионах были и костяки, были монстры, составленные из древних мослов, но их оживлял Мрак, эманации Тьмы, а не той жуткой силы, к которой обращались так называемые настоящие некроманты. Сила эта вилась по Упорядоченному, не имея собственного Источника, слагаясь из устроенного Творцом порядка; сила эта, всеобщий могильщик, Смерть, подпитывалась отовсюду, откуда могла.
Тхенчана качнула глазами на стеблях, изобразив нечто вроде отрицания.
– Нет, владыка. Они не живы и не мертвы. Кровь их холодна. Сердцссса их бьютссся, но душ их я не чую. Не зсссснаю, как такое может быть. Так говорят они – Рудиа сссс Билихосом. Я им верю.
Змеедева и Древний с башкой бегемота на плечах дружно поклонились.
– Не видала ранее таких, владыка, – змеедева свивала и вновь развивала жемчужночешуйчатый хвост.
– И я не видал! – пискнул толстяк Билихос. – И не едал! – добавил он без малейшего смущения.
– Тогда к бою, – распорядился Ракот. – Тхенчана, останешься со мной.
– Повинуюссссь, владыка.

Армада долго ждала этого часа. Утроба сотряслась и раскрылась. Рой отделялся от скелета. Чудовищные машины смолкали, им больше нечего было делать. Великое множество пришло в движение. 
Части Армады покидали породившее их, складки пространства смыкались, ничтожные искорки жизни, оказывавшиеся у неё на пути, гасли, становясь её частью. 
Правда, не все. Одна из них, особенно надоедливая, некое время назад вместе с другой подобной проникшая в самое сердце Армады, сумела освободиться. 
Когда-то сохранение в тайне самого существования Армады представлялось Начальствующим необычайно важным, но те времена прошли и минули, настала пора явить миру её истинную мощь, и потому единичная жизнь, исчезнувшая в туманах Междумирья, не имела значения. Преследовать её не стали, она уже никак не смогла бы повредить. 
Сейчас приказы были чётки, ясны и недвусмысленны – Армаде предстояло отыскать Врага, сильнейшего из оставшихся одиночек. 
Потом предстояло столкнуться с иным Врагом, точнее, Врагами, едиными во множестве, подобно Армаде. Но до этого было ещё далеко – сперва требовалось справиться с последним одиноким Врагом. 
А он был действительно одинок. Память Армады, заботливо собранная и вложенная в неё Начальствующими, хранила известия о великой битве, в которой этот Враг уже один раз оказался повержен, и Армада сделала выводы. 
Тогда за него сражались с отвагой и яростью. Армада не действовала в рамках этих понятий, но знала, что это такое, и могла анализировать, когда надлежало предсказать действия тех, кто противостоял ей. 
Враг был одинок. Его собственная сила, однако, возросла. Это делало его особенно… ценным, с точки зрения Начальствующих. 
Армада занимала исходные позиции. Она никуда не торопилась. 

…Мгла Межреальности раздалась, отхлынула, словно океанский прилив, подчиняясь могущественному заклинанию, спрессовавшему в единое мгновение долгие часы. На свободное пространство из кущ Междумирья выступало воинство, и даже Восставший удивлённо сощурился, на него глядя.
Сквозь заросли Дикого леса, ломая и круша всё, что не успело убежать, улететь или скрыться в глубину магического пространства, выдвигалась армия – без знамён, штандартов, вообще без каких-либо значков или эмблем. Коричневая и тёмно-зелёная пятнистая масса, и над ней поднимались горбы и конечности каких-то чудовищ.
Бойцы – ростом куда выше обычного человека, иные на двух ногах, как люди, иные напоминают кентавров, иные – псов. Лязгает железо, натягиваясь, хлопают ремни. Шипят колеса и шкивы. Скрежещут шестерни.
– Конструкты. – Ракот Восставший презрительно сплюнул. – Тоже мне, воителей нашли!.. Вот об этом ты меня предупреждала, Древняя? Вот этого я должен был остерегаться? Да так низко не опускался даже Ямерт!..
Кто-то из магов неподалёку расхохотался, ткнул пальцем в сторону приближавшихся шеренг, толкнул соседа локтем, сосед загоготал в унисон.
Конструкты. Анимированные магией создания, иные напоминают ожившие механизмы, иные – кадавры – слеплены из отжившей своё человеческой (или иной) плоти. Мастерить конструктов может хоть и не любой маг, но, в общем, какого-то невообразимого таланта или неизмеримых сил тут не требуется.
Через увлечение конструктами проходили, наверное, все чародеи-мужчины; было в этом что-то от мальчишеских игр в солдатики. Другое дело, что вояки из конструктов никудышные: они умели в лучшем случае лишь ничтожную часть того, что умел их создатель.
И уж, конечно, никому ещё не удавалось сотворить конструкт, что превзошёл бы хоть в чём-нибудь своего творца.
Ракот Восставший повёл плечами, переложил из руки в руку чёрный меч. Он испытывал сейчас нечто вроде настоящего разочарования – не битва, не бой даже, а так, насмешка какая-то.
Впрочем, где-то неподалёку должен сидеть, укрывшись и накрывшись всем, чем только возможно, чародей-кукловод; достань его, и вся эта скрипящая, шипящая, ковыляющая орда встанет.
Ракот Восставший редко недооценивал противника. И сейчас, полупрезрительно оглядывая ряды конструктов, он напряжённо искал подвох.
Что, если это лишь отвлекающий манёвр? Что, если на самом деле главный удар вот-вот обрушится совсем с другой стороны?
– Тхенчана. Всё ли тихо у нас за спиной?
– Всссё тихо, владыка, – откликнулась Древняя; кажется, она тоже была озадачена.
– Смотри в оба! И слушай тоже!
– В оба ссслушать не могу, владыка. Ссступня у меня одна.
Воинство конструктов было многочисленно, оно охватывало укреплённую линию Ракота широким полумесяцем. Далеко оттянувшиеся крылья тонули во мгле, над рядами вздымались длинные механические руки-лапы с резаками, гигантскими топорами, шипастыми ядрами на толстенных цепях и прочими смертоубийственными орудиями.
И всё равно это была насмешка.
Не такое и не таких должны высылать против Владыки Тьмы, только что вырвавшегося из небывалой западни.
И чем больше Восставший размышлял, тем крепче убеждался – те нелепые создания, что сейчас перед ним, не более чем приманка, наживка, клюнув на которую, он непременно угодит в настоящий капкан – навроде того, что подстроили ему Новые Маги.
Новые маги вместе с…
Он потряс головой. Брат Хедин очень не любил слов «не может быть».
Всё может быть.
К нему подбегали начальствующие над отрядами и тысячами, они ждали приказов.
– Стоять и не двигаться, – следовал неизменный ответ.
Конструкты, впрочем, тоже не торопились. Скрипя и скрежеща, занимали позиции. Ракот, зло сдвинув брови, глядел на бесконечные ряды нелепых уродов – оживлённые тараны, баллисты, даже несколько осадных башен. Зачем?.. Они же по определению тупы и не смогут справиться даже с обычным ополчением.
Ждать их атаки? Не лезть в западню? Хорошо, когда у тебя много времени, однако враги не дремлют и продолжают наступать.
– Древняя, слышишь ли ты Лёд?
Огромная улитка шевельнулась, глаза обратились к Восставшему:
– Да, владыка. Он движетссся, и никто его не оссстановит, кроме нассс.
– Никто, кроме нас, – повторил Ракот, больше сам себе, чем Древней.
– Я не хочу в лёд, – вдруг всхлипнула змеедева Рудиа.
– И я не хочу! – пискнул Билихос. – Там холодно! И на зубах скрипит! Ел я как-то вмёрзших…
– Осссставь, – просвистела-прошипела Тхенчана, и божок немедленно оставил. – Владыка расссмышляет!..
Чего тут размышлять, сердито подумал Ракот. Кто бы ни послал эту ходячую свалку, он знал, что делает – выигрывает время, быть может, готовя новую западню. Ибо, если ему – им – удалось разделить само Упорядоченное один раз, где гарантии, что не удастся и повторить? И куда ни глянь, впереди маячит конец той Вселенной, которую они с братом Хедином приняли, которую защищали и оберегали как могли.
– Ну что ж. – Восставший перебросил из руки в руку чёрный меч. – Пора поразмяться.

Армада терпеливо ждала. Враг может атаковать, а может и не атаковать – планы имелись на каждый случай. Даже простое промедление, потеря Врагом времени играли на руку Начальствующим и соответствовали их намерениям. 
Ход предлагалось сделать Врагу, и он по глупости и гордыне, конечно же, его сделал. 

…На пустое пространство овеществившейся Межреальности, легко перескочив через рвы и палисады, выбрался черноволосый гигант в алом плаще, казалось, он чуть ли не весь состоит из Тьмы, и лишь ярко-огненная вспышка багрянца не давала ему окончательно слиться с мраком.
Плащ взметнулся, затрепетал, словно кровавый стяг под ветром. Чёрный меч поднялся для атаки.
Владыка Ракот шёл сам зачинать сражение.
Голос его разнёсся над полем битвы, и слышали его все, от края до края:
– Кто тут набольший – выходи! На честный бой, на поединок!..
О, Восставший очень хорошо помнил, чем закончилось подобное его действо совсем недавно, в битве при Обетованном.
Но сейчас он был готов.
Твердь Межреальности может быть мягче пуха и крепче твердейшего камня. Может обернуться гладкой дорогой, а может – неодолимыми пропастями и безднами. Ракот ощущал, как магическая субстанция сгущается, укрепляется у него под ногами; пласты сдвигаются, словно щиты гномьего хирда.
– Выходи! – гаркнул он снова.
Он был уверен, что его поймут. Во всяком случае, поймёт тот – или те, – кто отправил сюда это скопище.
Конструкты стояли, молча пялясь на него причудливым разнообразием выкаченных буркал, им было явно наплевать на все и всяческие вызовы.
Восставший остановился в одном полёте стрелы от вражьего строя, окинул его презрительным взглядом.
– Что, никого нет? Нет никого, кто осмелился бы встать против меня?
…В прошлый раз такой нашёлся, и это кончилось плохо, во всяком случае, на время. Смертные и бессмертные, маги и боги – все склонны повторять раз удавшийся приём.
– Что, никого не сыскалось? – возвысил голос Восставший. – Печально!.. Воистину, умаляются старые доблести, когда почётным считалось ответить на вызов неприятеля!..
…Ещё немного, и он будет готов. Честное слово, этот План одобрил бы сам брат Хедин.
Перед молчаливыми конструктами он мог бы разоряться ещё очень долго. Их это, судя по всему, устраивает, если он, Ракот, правильно всё рассчитал, то…
Ряды молчаливых созданий шевельнулись, вперёд продвигалось существо – не существо, конструкт – не конструкт, зомби – не зомби. Громадное, нелепое, с пятью лапищами (все разной длины, последняя торчит из спины, причудливо загибаясь крюком), нагое, покрытое пластами чешуи, словно сорванной с самых разных созданий: иная напоминает рыбью, иные куски – явно черепахового панциря, иные – смахивают на драконью броню. Башка большая, круглая, словно пивной котёл, опоясанная кольцом маленьких глазок, впереди – пара глаз побольше; вместо ног – тележные колёса, на брюхе – какое-то подобие шестов-толкателей, торчащих прямо из гигантской туши. Рта нет, как и носа, – очевидно, конструкт не нуждался ни в воздухе, ни в еде с питьём. Как и в том, чтобы произносить речи. Сейчас он катил навстречу Ракоту, сжимая в каждой из пяти лап по смертоубийственному орудию, пятая, самая длинная, держала сеть.
Ракот усмехнулся. Чёрный меч нетерпеливо вздрогнул в ладони.
Ну что, снова попытаетесь уловить, хитрецы?
Уловляйте.
И тут твердь под ногами вздрогнула. Судорога прокатилась из конца в конец поля боя, болезненно отдавшись во всём существе Восставшего. Нет, вражеские чародеи не привели в действие хитроумные ловушки, не сработали капканы с силками – строй конструктов не шелохнулся, и только пятирукий урод катил-толкался навстречу; нет, судорога пришла откуда-то из невообразимой дали, словно из самого сердца Упорядоченного.
Где-то там столкнулись силы, способные разнести в пыль само Сущее; злая, неприятная дрожь отдавалась в глубине черепа, в резонанс заныли кости.
Что ж, этим тоже придётся заняться как можно скорее…
Ракот заставил себя ещё шире развернуть плечи, ещё яростнее затрепетал алый плащ, словно вбирая в себя мощь настоящего урагана.
– Честный бой! – прогремел он во всю глотку, не сколько, чтобы подбодрить собственное воинство, а для проверки; и не ошибся.
Дрожала сама плоть Межреальности, дрожала мелко, неостановимо, и содрогания эти проникали всё глубже и глубже, втягивая в резонанс всё более и более глубокие слои.
Только одна сила оставалась в Упорядоченном, способная на такое, – но что они учинили, Орёл с Драконом?!
Но это мы скоро узнаем – потому что пятирукий конструкт был уже здесь.
Остриё чёрного меча качнулось из стороны в сторону.

Армада имела чёткий и недвусмысленный приказ. Врага следовало, самое меньшее, задержать на время, достаточное, чтобы исполнить намерения Начальствующих. Каковы эти намерения, Армаду не интересовало. 
Враг так ничему и не научился. Он покинул ряды своего живого воинства, бросая слова, что показались бы Начальствующим «смешными». Армада не умела смеяться и не знала, что такое смех. Во всяком случае, это не имело отношения к тщательности и точности выполнения приказов. 
Начальствующие имели много планов и отдали много распоряжений. Одним из них было изучение возможностей Врага, познание открытого ему, доступных чар и предела сил. 
Армада взирала на Врага множеством глаз, воспринимала всё, содеянное им, множеством сознаний; подвергала осмыслению и спешила уведомить Начальствующих. 
Вызов, брошенный Врагом, открывал новые возможности – как и предвидели Начальствующие. На вызов можно было отреагировать по-разному – но, после недолгого размышления, Армада приняла решение, и один из её инструментов двинулся навстречу Врагу. 

Пятая рука конструкта вдруг дивным образом удлинилась, словно в ней с неимоверной скоростью росли кости и плоть, попутно облачаясь чешуйчатой бронёй. Острый, мгновенный укол силы, и сеть распустилась широким веером; она лишь казалась сплетённой из обычного вервия – чары, сложные, прочно сцепленные, выдерживающие даже эту странную дрожь сущего.
Ракот уклонился легко, играючи. Можно было бы одним ударом развалить конструкт надвое, но Восставший разыгрывал поединок совсем с иной целью.
Кто-то должен был управлять этим воинством, кому-то приходилось дёргать кукол за ниточки. Нет, не было и не будет полностью, абсолютно независимых от воли господина автоматонов, какие-то команды затаившийся чародей отдавать был обязан.
Конструкт ловко развернулся на месте – колёса крутились в разные стороны – и с похвальной резвостью махнул чем-то вроде крюкастой гизармы, кою с лёгкостью держал одной лапищей. Тёмное лезвие свистнуло совсем рядом; Ракот уклонился вновь, чувствуя, как загорается в боевом азарте; сколько раз, добровольно ограничив собственные силы, сражался он во множестве миров против магов и драконов, вампиров и оборотней, когда сами слова «честный бой» горячили кровь.
Но сейчас он не давал себе увлечься этой никогда не приедавшейся игрой. Тьма легко скользила по ткани Междумирья, и её Владыка, сам почти сделавшийся ею, одним движением оказался за спиной конструкта; боком, из полуповорота, рубанул, остриё чёрного клинка легко скользнуло, небрежно, совсем чуть-чуть, задев покрывавшую конструкта чешую; брызнули коричневатые ошмётки, из раны, нарочно неглубокой, вдруг ударил поток тёмного не то дыма, не то пара, густого, словно чернила в воде. Конструкт закружился, вслепую отмахиваясь, и тут уклоняться пришлось уже Ракоту.
Однако того, что он искал, так и не проявилось – пока не проявилось, поправил он себя. Маги, что должны были управлять всем этим, отмолчались; Ракот не ощутил новых чар. Хороший конструкт, видать, – со многим способен справиться сам.
Со многим, но не с Владыкой Тьмы!..
Он не ограничивал себя. Так должно было казаться  со стороны.
Должно было казаться , что Ракот Восставший заигрался в вечного воителя, что добровольно отказался от большей части собственной силы.

Враг послушно делал всё, что могла пожелать от него Армада. Поединок разворачивался так, как ожидалось. Каждое движение Врага, каждый взмах его оружия запечатлелись сотнями и тысячами глаз, уходили в глубину сознания и памяти Армады, а потом и к Начальствующим. 
Враг оказался настолько любезен, что сам рассказывал о себе всё, что только мог, и даже больше. Армада наблюдала и за его воинством, ибо оттуда за Врагом наблюдали неравнодушные, выдавая чувствами то, чему лучше всего было бы оставаться сокрытым. 
Само собой, против оного Армада не возражала. 

Ракот удерживался позади автоматона, хотя это оказалось нелегко, – создание лихо крутилось на одном месте, отмахиваясь всеми пятью конечностями.
Остальные конструкты дисциплинированно ждали.
Восставший продолжал скользить, всё более становясь Тьмой, расточаясь, растворяясь в Ней, улучая момент для следующего удара.
«Я заставлю тебя высунуться. И притом безо всякой магии».
Он кружил и кружил вокруг многорукого конструкта, а чёрный меч так и мелькал в его руках.
«Я заставлю тебя высунуться, маг!»
Выпад, укол, летят ошмётки пробитой чешуи. Конструкт дёрнулся, слепо отмахнулся, едва не угодив Ракоту в плечо.
Осторожнее, осторожнее!.. Или они просто тянут время любыми способами?
…Да, похоже, они явно тянули. Ну что ж, тогда пришла пора – Ракот извернулся, проскользнул под свистящим веером чужой стали, оказался рядом с бронированным боком конструкта, ударил, и меч его погрузился по самую рукоять.
Острие упёрлось во что-то твёрдое; вверх по клинку устремилась волна смертельного холода, вцепилась в пальцы Ракота, замораживая даже саму Тьму; из разруба хлынул незримый поток чужой магии – чужой, но странно знакомой магии, с какой названый брат Хедина не сталкивался уже невесть сколько тысяч лет.
Зимний холод, вымораживающий даже самые глубоко ушедшие корни дремучих лесов, стужа, обращающая озёра в сплошные ледяные монолиты; мороз, убивающий одним касанием даже птиц на лету, однако оттуда, из глубин туши эту силу подпирала совсем иная – словно могучие крылья всё тех же лесов гнали и гнали прочь скопившееся в ночи.
Ракот зарычал, рванулся, освобождаясь. Конструкт рушился, заваливался набок, но своё дело он сделал – Владыка Тьмы потерял драгоценные секунды, а вражье войско покатилось на него со всех сторон, подобно морскому приливу.
Конструкты хлынули мимо него и на него – все разом.

Армада всматривалась и вслушивалась; отзвуки боя разносились далеко, отражались от сути Междумирья и возвращались обратно. Враг, по-прежнему ни о чём не догадываясь, терял и терял время, и это было хорошо; уничтожение выдвинутой против него крошечной частички Армады ничего не меняло и изменить не могло. 
Зато Армада собрала множество бесценных сведений. 
Теперь она – а следовательно, и Начальствующие – точно знала, что Враг изменился, что прежняя суть его утрачена, и теперь он почти полностью являет собой воплощение Тьмы. Это делало его в чём-то сильнее, но и куда больше ограничивало. Он по-прежнему уповал на грубую силу, по-прежнему видел в оружии продолжение себя, проецируя силу самым древним и малодейственным образом. 
Если бы Армада могла смеяться, она бы, наверное, расхохоталась. 
Враг был совсем не так могущественен, как представлялось Начальствующим. Его мощь сделалась подобной стенобитному тарану, способному сокрушать башни и бастионы, – но и только. 
Установив всё, что она могла установить, Армада начала выполнять следующую часть плана. 
Согласно заданным Начальствующими границам, такой Враг был для них бесполезен. Его нельзя использовать, следовательно, его существование не имеет смысла. 
Враг должен быть уничтожен. 

Автоматоны нахлынули со всех сторон, Тьма и клинок Ракота закрутились вокруг него, рубили и разили – капля в море, крошечный эпизод сражения. Вечный воитель – ему позволено забавляться подобными поединками. Владыка Тьмы – совсем иное дело. Кипящий Котёл пока ещё слушался, и Ракот, отбрасывая все преграды и ограничения, потянулся к давней своей силе.
Тёмный Источник откликнулся с готовностью, словно только того и ждал. Там, где застыл Восставший, закрутился чёрный вихрь, он ширился и рос, подхватывая один конструкт за другим, рвал их в клочья, несмотря на броню, чешую и прочные стальные скелеты.
Да. Это было прекрасно, здорово – свобода от всего, от всех законов пресловутого Равновесия; какое уж тут равновесие, если само Упорядоченное опасно кренилось, рассечённое невесть откуда взявшимися пространствами Хаоса!
За его спиной взмыли к серому небу Межреальности боевые клики собранного Хедином воинства.
Всё это было прекрасно, здорово – однако он так и не мог вычислить тех, за кем вёл охоту.

Армада училась быстро. 
Первая волна, попытавшаяся атаковать Врага обычным образом, потерпела неудачу. Другие части Армады, обтекая место схватки, стремительно приближались к возведённым ратью Врага укреплениям, однако засевшие за ними не имели большого значения. Их можно было уничтожить, можно было пленить – им потом найдётся применение – но главным сейчас оставался Враг, отразивший начальный удар. 
Мощь Тьмы была велика. Воплотившись во Враге, она успешно отражала атаки; требовалась быстрая смена тактики, и по рядам Армады прошло множественное движение. 
Её части, безуспешно атаковавшие Врага, расступались, отходили, освобождая место иным. В задних рядах Армады выстраивались сложные фигуры, древние руны, и разлитая в Межреальности сила послушно потекла в подставленные ей формы. 
Как именно будет называться то, что содеет Армада – Добром или Злом, Светом или Сумраком, Огнём или Водой, Жизнью или Смертью, – было совершенно не важно. Ярлыки существуют лишь в сознании тех, кто не способен подняться до высоких абстракций, как Начальствующие, вложившие часть собственного разума в многочисленность Армады. 

Вокруг Восставшего образовалось пустое пространство, усеянное останками неудачливых конструктов. Некоторые их части – механические лапы или ноги с колёсами – ещё дёргались, словно из последней мочи пытаясь дотянуться до противника; часть конструктов, размахивая палицами, топорами, секирами и прочим, покатилась дальше, к линии укреплений, где осталось его собственное воинство.
Кто бы ни управлял автоматонами, он был явно не дурак.
И поединок с Ракотом неведомому противнику требовался отнюдь не для того, чтобы заманить его в ловушку.
Что ж, этим умникам пришла пора узнать, как сражается Восставший, как бьётся Владыка Мрака!..
Чёрный зверь послушно явился на зов – уворачиваясь от направленных в него зазубренных гарпунов, копий и резаков; Ракот поднимался над схваткой, ощущая, как всё горячее и горячее становится Тьма, текущая по жилам.
Внизу над рвами и валами уже мелькнули первые огнистые росчерки – чародеи не теряли время. Прокатились короткие и злые толчки силы – где-то спешно строили магические фигуры; передние ряды конструктов рвало на части, резало, рубило, жгло, заливало растворяющей всё кислотой – в дело вступили Древние, и каждый спешил явить собственное мастерство.
Конструкты не остановились и не заколебались. Неживое воинство не ведало страха. Быстро и ловко выстраивались пирамиды, по спинам и плечам вверх карабкались новые – на смену тем, кого смело сталью или чарами.

Потери быстро росли, но Армада не обращала внимания. Враг поднялся над полем боя, очевидно, в напрасных поисках «тех, кто здесь командует». Враг не понимал, что Начальствующие в своей мудрости предвидели именно это, и Армада творилась так, что не нуждалась ни в каких военачальниках. Враг совершенно напрасно терял время, давая Армаде возможность подготовить истинную атаку. 
Поэтому штурм укреплений его воинства будет продолжаться. 
Тем более что необходимые построения уже почти закончены. 

Они опередили Ракота совсем ненамного.
В задних рядах конструктов возникло слитное движение, они перестраивались, в их массе возникали пустоты, которые заполнял беспощадный, яростный свет.
Автоматоны тянули силу отовсюду.
Из великих вечнотекущих потоков, пронзающих всё Упорядоченное.
Из случившихся неподалёку обитателей Межреальности, не успевших или не сумевших скрыться.
Из всего, где крылось различие, то самое, что порождает движение.
Они тянули каждый по капле, по крошечной частичке – но их было много, и Свет засиял: ярко, торжественно, победительно.
Он струился по сложным фигурам, в которые выстроились конструкты, перепрыгивал от одного к другому, набирая силу, растекаясь окрест, подобно могучему приливу; лучи его пронзали туманы Междумирья, и они же, словно бесчисленные стрелы, нацелились в Ракота Восставшего.
Тьма яростно зашипела в его ушах. Кипящий Котёл отдавал сейчас многое, но и его мощь была не беспредельна.
Чёрный зверь камнем рухнул вниз, уходя от роя коротких, словно арбалетные болты, росчерков яростного белого сияния; собранная Восставшим сила Мрака отделилась от своего владыки, развернула призрачные крыла, скользнула над бесчисленными рядами конструктов. Ракоту казалось, что он расстаётся сейчас с собственной кровью.
Тьма обретала форму, сгущалась, мириады бестелесных глаз в упор взглянули на автоматонов; едва ли какая армия смертных выдержала бы этот взгляд, но конструкты были мертвы изначально. Руны, составленные из них, исправно творили Свет, собирали его, преображали – а что случится потом с материалом, ставшим заветными письменами, уже не имело никакого значения.

Армаде удалось до последнего скрывать свои намерения. 
Враг был предсказуем, явил пределы своих сил, и сейчас Тьма, отделившись от Врага, готова была пасть – на ту часть Армады, что атаковала его слуг, или же на ту, что творила руны с чарами. Армада уже высчитала, что Врагу не удалось бы растянуть крыла тёмного создания и накрыть все конструкты разом – Мрак бы слишком истончился, утратив гибельность своей мощи. 
Какое б решение ни принял противник – Армада имела соответствующий ответ. 

Тьма отделялась от Ракота Восставшего, обретала собственную волю. Обычно плавно скользящая меж частиц сущего, незаметная, притворяющаяся простым «отсутствием Света», она оформилась, воплотилась и готова была к решающему броску.
Исполинский тёмный вран распростёр крылья от края и до края воинства автоматонов. Распростёр – и плашмя рухнул вниз, пронзаемый во множестве сияющими стрелами, что пробивали его навылет и гасли, точно в недоумении – как же так, почему он не исчезнет?..
Тёмные крылья опускались, и Ракот ощущал, как трепещет каждая жилка в его теле; всё ниже, ниже, ниже…

Армада ощутила опасность. Явленная Врагом мощь превысила пределы, почитавшиеся мыслимыми; он опрокинул предположения творцов-Начальствующих. Ибо сделал то, чего от него не ожидали – накрыл своим заклятием всю Армаду. 
Армада не ощущала ни боли, ни страха. Она лишь высчитывала, допустимы ли потери, которые она сейчас понесёт, и в какой степени они помешают исполнению основного приказа. 
По её рядам пробежала короткая судорога, и символы задвигались, в очередной раз меняя начертания. 

Тёмный призрак чудовищной птицы накрыл бесконечные ряды конструктов, и по ним словно пронёсся гибельный вихрь – серое ничто рвало уродливые тела, выворачивало их наизнанку, отрывало ноги, лапы, ручищи и щупальца, резало броню, слитую с плотью. Туша валилась на тушу, они раскрывались, словно чудовищные шкафы, расплескивая внутренности, где жилы и сухожилия слиты были с механическими тягами, пружинами, зубчатыми колёсами и червячными передачами.
Мрак раздвигал материю, занимал место Света, и грубая ткань сущего не выдерживала, расползалась.
Страшное заклинание. Гибельное. Однако и от него имелась защита – в своё время Молодые Боги додумались до неё довольно быстро…
Правда, прячущимся до сих пор кукловодам этих автоматонов она, похоже, неизвестна, решил Ракот, глядя на творящееся внизу побоище.
Конструкты погибали во множестве, замирали холмами недвижной плоти, и над ними курились зловонные зеленоватые дымки.
Передние ряды, атаковавшие его воинство, полегли почти полностью; чудом уцелевшие, однако, не прекратили бессмысленного штурма и не повернули назад.
Но заднюю часть рати проредило куда меньше. Сияющие стрелы более не летели; Свет вздувался, словно исполинский парус, поднимаясь над неживым воинством, и Тьма, истребительный Мрак, порождённый его владыкой, разбился об этот сверкающий золотистыми переливами щит.
А потом щит, оторвавшись от породивших его рун, устремился прямо к Восставшему.
Сила Кипящего Котла не беспредельна, он не способен залить всего Упорядоченного Тьмою; Ракот ощущал болезненную пустоту Источника, из которого он почерпнул сейчас всё, что мог.
Порождённый автоматонами Свет обволакивал, не пронзая, словно бы и не атакуя; он просто давил со всех сторон, стискивал, обжигал, и Тьма разом и горела, и тонула в этом сиянии.
Потом явилась боль.
Ракот отбивался, Мрак жертвовал собой, поглощая гибельный Свет, обе силы распадались невесомым и невидимым пеплом; это неприятно напоминало последние мгновения перед падением Тёмной Цитадели, когда Владыку уже в третий или четвёртый раз пытались пленить.
Он рванулся, расталкивая душащие горячие волны. Кто бы ни управлял конструктами, чары, ведомые ему, явно восходили к Молодым Богам.
…Но это были не Молодые Боги. Внизу автоматоны рассыпались, отходили, правильные построения рун исчезли, яростный натиск Света слабел.
Ракот встряхнулся, Чёрный зверь его ринулся вниз. Похоже, наступало время обычных мечей и простой магии, доступной чародеям и Древним.

Армада вздрогнула от обрушившегося на неё удара. Он был страшен, он не укладывался в известное Армаде, не вписывался в рамки её понимания. Будь Армада живой мыслящей сущностью, она, наверное, прекратила бы в тот же миг бытие от одного только болевого шока, но Начальствующие знали, что сотворить. 
Враг выжил и сумел сбросить оковы Света, что было весьма нежелательно. Однако при этом он явил изнанку своей силы, свои связи с Кипящим Котлом, свои способы использования Тьмы, и это было полезно. Более того, это вполне оправдывало понесённые Армадой потери. 
Директивы Начальствующих были недвусмысленны – в случае угрозы Армаде надлежало принять определённые меры к самосохранению. Иные из её частей, что выдержали натиск Врага, продолжали атаку на его воинство – однако иные повернули назад. Они послужат делу изменения Армады, и следующий удар, подобный только что рухнувшему, она встретит уже совершенно иначе. 
Теперь оставалось лишь позаботиться, чтобы Враг был достаточно занят, пока то, чему до́лжно сохраниться, отходит подальше. 
…Поэтому другая часть Армады бестрепетно продолжала атаку. 

Ракот с высоты обозревал опустевшее поле боя. Конструкты частью бежали, частью продолжали драться, словно ничего и не заметив. Дрались, надо сказать, самые крупные, ловкие и сильные, лучше всех защищённые от магии, и дрались небезуспешно. Даже Древние избегали к ним приближаться, стараясь поразить с безопасного расстояния.
Ни один из этих конструктов в отдельности, похоже, не владел какой-то особо убийственной магией. В отдельности не владел, а вот в совокупности… Владыка Тьмы старался восстановить в памяти последовательность сияющих рун, обернувшихся атакой жгучего Света.
Отступавшие автоматоны разбегались весьма ловко: удирали на четвереньках, прижимались к отвердевшей плоти Междумирья, ныряя в складки и впадины; Ракот взмахнул тёмным клинком, однако его воинство и само знало, что делать, устремившись в погоню.

Армада отступала. Враг оказался сильнее, чем предполагали даже самые неблагоприятные прогнозы; его связь с Кипящим Котлом – крепче, а доступные резервы силы – значительно обширнее. 
Армада нуждалась в значительном восстановлении, что, в свою очередь, требовало надёжного источника магии; однако эта задача являлась вторичной, главное сейчас – доставить по назначению ценнейшие сведения о Враге. 
Сообщения были отправлены и обычным образом, и – непременно – курьерами. Многочисленными, ибо Армада никогда не полагалась на одиночек. 
И как только сообщения разошлись, остававшиеся в соприкосновении с воинством Врага частицы Армады нанесли противнику наибольшие потери из возможных. 

…Конструкты взрывались один за другим. Только что отчаянно сражавшиеся – если к лишённым собственной воли автоматонам применимо понятие «отчаянно», – они вдруг замирали или, напротив, бросались в самую гущу воинов Ракота.
И лопались.
В разные стороны летели куски тел, оставляя за собой шлейф зеленоватых брызг. Над грудами отжившей плоти поднимались зловонные облака, отдельные конечности ползли сами по себе, словно змеи, норовя напоследок вцепиться хоть в какого противника.
Их добивали и смертные воины, и Древние, и сам Ракот.
Поле битвы пустело.
Мы выдержали, мы прорвали первый заслон. Кто дерзнёт воздвигнуть следующий?..

* * *

Они шли через Упорядоченное, и с каждым шагом Владыка Тьмы становился всё мрачнее и мрачнее.
Сущее содрогалось. В самом его центре всё сильнее билось новое сердце, передавая болезненные сжатия бесчисленным нитям силы. Незримые, они тянулись всё дальше, впивались острыми крючьями в истинную плоть Междумирья, врастали в него – ничего подобного Ракоту испытывать не приходилось.
Остановиться, осмотреться? Нет. Воинство шло за ним, после битвы с конструктами, нелепой и странной, оборвавшейся как по мановению руки, он должен был исполнить долг брата Хедина пред ними.
Победили ли они?..
Разумеется, смертным он сказал «да».
– Мы повергли врага!.. Нас никому не остановить!.. Мы спасаем не один мир – мы спасаем Упорядоченное!..
И это было истинной правдой.
Впереди лежал Источник Мимира. А потом – Обетованное. Там, обещал своим Восставший, они смогут немного отдохнуть перед тем, как двинутся дальше, к новым победам.
Тхенчана, змеедева и Билихос держались поблизости.
– Тхенчана.
– Я зссдесь, владыка.
– Ты… не ощущаешь… – слова не желали сходить с губ, – великого Хедина Познавшего Тьму?
Несколько мгновений исполинская улитка загадочно молчала.
– Нет, владыка. Я поведала бы сссразу. Он ссстал… ссстал…
– Кем же? Тебе ведомо? – Ракот знал кем. Но что ощутила эта Древняя? И, может, не только она?
– Мне ведомо, могучий. Он стал всссем, он повсссюду. Его сссредточие. Оно перессстало быть… единым. Это всссё, что я ссслышу.
Что ж, яростно подумал Ракот, если Древняя ощущает брата, значит, ещё не пора отдавать последний долг, нет! Названый брат не ушёл совсем; он, владыка Тьмы, найдёт способ вернуть его, отыщет средства.
Подобно тому, как сам Хедин вернул Восставшего со Дна Миров.
– Он ушёл, – раздался еле слышный шёпот Тхенчаны. – Он ушёл совсем, великий Хедин. Только так можно было ссспасссти оссстальных. Нельзя получить что-то и ничего не отдать при этом…
– Чепуха, – так же негромко, но со стальной непреклонностью ответил Ракот. – Это выдумали слабаки. Хороший полководец тот, кто побеждает без потерь.
– Это не есссть Тёмный Путь… – прошелестела Древняя.
– Настало время новых путей.
– Но куда он проляжет? – кажется, Тхенчана позволила себе настаивать.
– Увидишь. – И Ракот Восставший отвернулся, давая понять, что разговор окончен.
Несмотря на победу, воинство продолжало уменьшаться – потихоньку, полегоньку отваливались одиночки и небольшие группки, обычно – Древние из Светлых и прибившиеся к ним.
Ракот понимал их. Нелегко истинно Светлому следовать за Владыкой Тьмы, даже с самыми благородными намерениями.
– Владыка, повелишь ловить?.. – кровожадно поинтересовался Билихос. Бегемотова пасть приоткрылась и захлопнулась, словно крышка сундука.
– Нет. Пусть уходят.
– Но, владыка, даже если они не хотят больше сражаться, могут сгодиться для жертвенника! – не сдавался толстяк.
Неразлучная с ним змеедева согласно закивала.
Ракот времен Первого Восстания, быть может, и задумался бы над советом Билихоса. Не факт, что последовал бы ему, но задумался бы точно.
Однако те времена давно прошли.
– Я сказал – нет! – рыкнул Владыка Мрака. – Пусть уходят. Нам нужны лишь вернейшие из верных.
Трое тёмных переглянулась. Тхенчана выразительно качнула глазами.
– Владыка, мы никогда не изменяли Тьме. Нам ведомы её пути. Мы готовы исполнить твою волю.
Они так привыкли, они уже не могут по-другому.
– Когда будет нужно, я отдам приказ. Крови будет много, не сомневайтесь.
Пусть уймутся, но ведь никто даже не знает, поможет ли здесь магия крови. Даже многомудрый Хедин никогда не сталкивался ни с чем подобным.
Армия Ракота уменьшалась в числе, но ядро её оставалось сильным.
– Владыка, Лёд движетссся, – раз за разом предупреждала Тхенчана, но Восставший уже и без неё ощущал надвигающееся омертвление, остановку всего и вся. Ни один Источник ещё не накрыла смарагдовая твердь, но надо было торопиться.

Армада отступала. Разбившись на сотни и тысячи крошечных капель-отрядов, она вновь соединялась, подобно мелким ручейкам, сливающимся в полноводную реку. 
Она выполнила не все приказы Начальствующих, но те, что выполнить удалось, дали очень многое. Теперь Армаде надлежало восстановить себя; а для этого требовалась сила, много силы. 
Начальствующие торопили её и торопились сами. Питавших Армаду в колыбели жил уже не существовало, требовалось идти на риск. 
Четыре Источника. 
Кипящий Котёл под властью Врага, и прорыв к нему потребует слишком больших потерь. Светлый Урд – в Обетованном, под крепкой защитой. Армада потеряла слишком многое, чтобы позволить себе приступ этой твердыни. 
Источник Мимира. На первый взгляд самый доступный. Не имеющий сродства ни к Свету, ни к Тьме. Однако, скорее всего, именно туда направляется сейчас Враг, и Армаде придётся иметь с ним дело, не восстановив силы. 
Оставался последний, четвёртый Источник. Источник в месте, именуемом «Асгард Возрождённый». 

* * *

…Источник Мимира встретил пустотой. Следы не так давно свёрнутого лагеря – мёртвая тишина. Вода в зачарованном ключе кипела, бурлила, густой пар поднимался к низким небесам, лес застыл, словно оцепенев.
Не мешкая, даже не сбросив плащ, Ракот шагнул к Источнику.
Тяжело, смутно, трудно. Пузыри лопаются со злым сухим хрустом, словно чьи-то когти трещат под сапогом; летят жгучие брызги. Прямой, словно колонна, столб плотного пара уходит вверх, подпирая небеса, и кажется, что без этой опоры тяжёлые серые тучи, набрякшие, но никак не могущие разродиться дождём, вот-вот рухнут наземь, давя всё и вся.
Источник бурлил и бушевал. Сила рвалась из него, дикая, обновлённая, не имеющая хозяина. Мимир счёл, что долг его – во владениях великого Демогоргона, и магический ключ остался без присмотра.
Владыка Тьмы склонился над бурлящей водой. Поколебался – а затем резко погрузил обе руки по локоть.
Мрак в нём закричал, чёрный шлейф за плечами Ракота затрепетал, словно разрываемый неощутимым для других ураганом.
Сила ворвалась в него, смешиваясь с эманациями Тьмы, – сила, переполненная тревогой, предупреждением, даже страхом.
«Наступающий Лёд, – приказал Ракот. – Покажи его мне!.. Немедля!..»
Фонтан горячей, почти кипящей воды ударил ему в лицо, однако хозяина тёмного Котла пронять этим было не так-то легко.
«Покажи!» – вновь потребовал он.
Источник ответил ещё одним негодующим всплеском. Он подчинялся Мимиру, ему одному. И не заставишь повиноваться грубой силе, на то здесь и вода – проскользнуть меж пальцев.
«Глубоко уходят корни Источников. Через них возвращается в Упорядоченное животворная сила. Все три необходимы для сохранения равновесия…»
Так учили птицеглавые наставники. Сдержанные, скупые на слова. Показывали, но не рассказывали. Натаскивали, но не раскрывали души. Никто не знал, куда они делись потом (сделались мелкими лесными духами?); Поколение, жадное до дела, познания, власти, получившее в полное распоряжение свой Замок Всех Древних, об этом не задумывалось.
«Молодость жестока. Ей мнится, что старость никогда не настанет, что состарившиеся всегда были такими…»
Руки обжигало, вода становилась нестерпимо горячей. Конечно, Владыке Тьмы нипочём, даже если она обратится в кипяток, даже если сделается раскалённой лавой; однако волны боли проникали всё глубже и глубже, к самому нутру его существа, той невообразимо крошечной частицы, что способна была хранить его характер и память.
Смотри. Вникай. Видь. Источник Мимира, источник мудрости, как верили тысячелетиями; он может даровать прозрение, может указать путь. За всё это Источник потребует платы. Не потому, что ему нужно что-то «для себя» – просто для равновесия.
…Упорядоченное кипело, во всём подобное сейчас каменной чаше волшебного ключа. Потоки магии сходили с ума. И – да, отдалённые части сущего замирали, там прекращались жизнь и движение, миры застывали, заковываемые в тот самый смарагдовый лёд, о котором твердила Тхенчана.
Там всё застывало, замирало, умирало последней смертью. Души становились частью страшного кристалла, встраивались в него, растворялись, да так, что их уже, наверное, и не вырубить, подобно тому, как кирка подгорного гнома высвобождает самоцвет из тёмных глубин.
Ракот не видел Дальних, не видел захваченные изумрудной неподвижностью миры. Он просто ощущал отчаяние и ужас схваченных, разумных и неразумных, наделённых речью и не знающих её.
Тхенчана не ошиблась.
Лёд наступал.
Ты наверняка поймёшь меня, Мимир.
Руки Владыки Тьмы погрузились в нестерпимо горячую воду по самые плечи; эманации мрака смешивались с паром, змеями вились среди лопающихся пузырей.
Боль, раздирающая саму его суть, медленно поднималась всё выше, заполняла собой всё внутри Нового Бога. Боль очищала, выжигала ненужное, оставляя одну лишь чистую Тьму.
Источник Мимира становился похож на Кипящий Котёл. Он подчинялся Владыке Мрака, изменял его и изменялся сам. Наверное, и мудрый Ётун не сказал бы теперь, сделается ли заветный родник снова прежним.
Ракот и Источник слились сейчас в одно целое; Новый Бог утопал в клубах потемневшего пара. Пальцы – или то, что некогда было ими, – коснулись шершавого дна каменной чаши, легко прошли сквозь, вбирая поток рвущейся на волю магии.
В самом сердце Упорядоченного по-прежнему кипел настоящий шторм силы, скрытый от взоров Ракота даже сейчас; и единственное, что он мог разобрать в серой мгле, застлавшей взгляд, – были три вытянутые тени.
Тени трёх мечей.
Он узнавал их – по тревожному, даже зловещему эху, словно клинки пели злую песнь под порывами сухого горячего ветра, жадного до влаги. Ветер был убийцей, явившимся из неведомых пустынь, как и сами эти мечи.
Иммельсторн. Драгнир. Чёрный фламберг Хозяина Ливня.
Они рождались и умирали множество раз, меняли формы, обличья, имена – Ракот смутно улавливал шёпот бесчисленных голосов тех, чьи души успели выпить эти клинки. У мечей не было хозяев, они сами выбирали, чья рука вскинет их для боя; и в неведомое прошлое уходила бесконечная череда их воплощений, вплоть до последнего, мельинского.
Меч молодых эльфов, Дану, являвшийся через ветвь Отца-Древа в глубинах заповедного леса. Меч подгорных гномов, воплощавшийся из друзы самоцветных камней. И фламберг, меч людей, беспощадно вырубавший слабых отравными каплями Смертных Ливней.
Три меча, словно три опоры. Жутких, ненасытных, требующих за свою службу обильных и кровавых жертв. Путь их последней инкарнации начался в Мельине, закончился – в Эвиале; миры слились в небывалой катастрофе, и – Ракот помнил – смертный человек, молодой маг Долины Кэр Лаэда, он же некромант Фесс, сумел с ловкостью зашивающего рану лекаря соединить вместе два распадавшихся, тяжело раненных мира.
Круг замкнулся, великий змей Уроборос дотянулся зубами до собственного хвоста.
Лживая, обманчивая бесконечность!.. Сейчас Ракот её ненавидел – им с Хедином постоянно казалось, что впереди ещё вечность, а любимая фраза названого брата о том, что она якобы имеет обыкновение проходить очень быстро, оставалась всего лишь хлёсткой и красивой фразой.
Змей впился в свою же плоть, места рождения и смерти мечей слились, и неведомая сила тащила их сейчас вновь – на свет из смертной тени.
Какая сила? И как?
Ракот вглядывался и вглядывался, напрягая взор, хотя, конечно, ничего видеть он не мог – но чувствовал. Ощущал, как тени истребительных клинков наполняются силой, подобно тому, как расплавленная сталь заполняет форму в мастерской искусного кузнеца.
Кто-то настойчиво творил двойники сгинувших недавно мечей. Творил упрямо, щедро расходуя силу, возмущая Упорядоченное так, как никто никогда не возмущал.
Это было важно, это нельзя было оставлять без внимания, но… Мечи ждать могли, а Лёд – нет.
Источник Мимира явил всё, что мог. Теперь дело за ним, Ракотом.
Теперь – Обетованное. И светлый Урд.
Ракот Восставший медленно выпрямился над затемнённым Источником. Окинул взглядом окрестности – дневной свет померк, опустились низкие тучи. Словно бы сам мир вокруг подчинялся Тьме, утрачивая краски и жизнь.
Мимиру это едва ли понравится – если, конечно, старый Ётун вообще вернётся сюда.
…Никакой стражи около Источника уже не оставляли. Тьму уберёт только её же владыка.
Древние – Тхенчана и остальные – напротив, не скрывали радости.
– Благодать-то какая, повелитель, – с наслаждением выдохнула змеедева Рудиа. – В кои-то веки у настоящего Источника… Котёл-то, он того, закрыт, не добраться…
Ракот промолчал. Последние несколько Светлых, ещё остававшихся при его воинстве, мрачно взирали на происходящее.
– Владыка Ракот. – Тонкая крылатая дева, по виду – чистая адата, отделилась от группы, бесстрашно шагнула к нему. – Владыка, сотворено недоброе. Источник Мимира всегда оставался чист, в нём не было Света, но отсутствовал в нём и Мрак.
Огромные глаза цвета морозного неба, сияющие волосы рекой, белые крылья, настолько белые, что больно смотреть. Рядом с говорившей стояли ещё трое из тех, кто черпает силы в Свете.
Громадный бурый медведь, на лапах – когти из пламенеющей, словно раскалённой стали, нахмуренная сова в серопёстрых перьях да могучий кентавр – вот и всё. Остальные ушли, не прощаясь.
– Ты брат великого Хедина, и мы повиновались тебе, – прорычал медведь, огневеющие когти процарапали землю. – Но ты творишь недоброе. Остановись, верни Источнику его жизнь!
– Верни, – сова запахнулась в крылья, развела их, обернувшись женщиной с милым, слегка тронутым морщинами лицом, точно у доброй бабушки, которую обожают бесчисленные внуки. – Верни, владыка.
– Иначе Свет не сможет оставаться с тобой, – пробасил кентавр, переступая тяжёлыми копытами.
Им ответить можно было многое.
Например, сказать, что очень скоро вообще не останется ни света, ни тьмы, а один лишь мёртвый смарагдовый лёд. Сказать, что единственный шанс – это объединить силы всех трёх источников, даже четырёх, если вспомнить ещё один в Асгарде Возрождённом, и тут уже не до сохранности первозданной чистоты.
Да, сказать-то можно. Но – что делать с чистым Урдом, со светлым Урдом? И он тоже обернётся тёмным? А потом?.. Как всё вернуть?
И Ракот Восставший лишь покачал головой.
– Кто мог содеять лучше – остался там, открыв нам путь. Я не бог Хедин, мне повинуется лишь Тьма. Может, справится кто-то из вас?..
Четвёрка Светлых не отвела взглядов.
– Владыка Ракот, – проговорила светлокрылая, глядя в упор синими глазищами. – Молю тебя, пощади Источник. Если надо – возьми кого-то из нас. Мы… готовы… – голос её прервался.
За спиной хозяина Тьмы мало-помалу собрались Древние – Тёмные. Смотрели, слушали. Очень внимательно.
– Что ждёт светлый Урд? – в упор спросила Сова.
Догадалась. Провидела.
– Если мы можем помочь самым последним, что у нас есть, – мы готовы, – пробасил кентавр. Согласно рыкнул медведь.
Ракот поднял руку, и все враз стихли.
– Коль потребуется, то я сделаю это, – медленно проговорил он. – Коль потребуется, то все мы – меня не исключая – поступим так же, как мой брат Хедин, своей жертвой открывший нам дорогу. Но – в должный момент. Источник Мимира затенён, да, но иного выхода сейчас нет. Погодите тратить свои жизни, Светлые. Момент ещё настанет. Можете мне поверить.
Ему верили. Это читалось и в их взглядах, и в напряжённой тишине, повисшей над тёмным источником. По-прежнему уходил в небо столб густого и плотного пара, но сделался он пепельно-серым; и небо всё темнело и темнело, словно надвигались вечные сумерки, за которыми уже никогда не настанет истинный рассвет.
– Выступаем, – коротко бросил Ракот, не глядя больше на Источник.
У меня большой долг перед тобой, Мимир.

* * *

Они торопились, ели на ходу и почти не спали. Упорядоченное сотрясалось и корчилось вокруг, точно под жестоким бичом в палаческих лапах. По-прежнему таяли ряды воинства, теперь уходили уже и иные Тёмные. Что они думали, на что рассчитывали – Ракот не гадал. Тьма дарует свободу. В решительный момент рядом должны оставаться лишь те, кто точно не дрогнет.
Тхенчана, змеедева Рудиа и похожий на бегемота Билихос по-прежнему держались подле.
– Глупцы, – заметила громадная улитка; её глаза на длинных стеблях мотнулись вслед ещё одной кучке отколовшихся. – Они изсссменили делу Владыки Мрака!.. Их нассстигнет кара, великая кара!..
Ракот промолчал. Обетованное приближалось, а перед ним всё яснее и отчётливее вставала Райна. Их путь только начался, они были первыми свидетелями пробуждения Древних, но тогда никто не догадался, чем закончится это их возвращение.
Райна. Она словно плыла перед ним, но не смотрела на него. Порой Ракоту казалось – он видит валькирию совсем юной, пробирающейся сквозь густой подлесок, видит её стоящей перед странной бревенчатой хижиной.
Воительница шла каким-то одним ей ведомым путём; быть может, взывала сейчас к нему, Ракоту, что это не отблески неведомого прошлого, он не сомневался. Но если это зов – то где она сейчас?..
…Обетованное открылось им во всей славе своей – сияющий остров, плывущий по волнам серого моря Межреальности. Зелёное, голубое, златое – над лучшим творением Молодых Богов мягко сияли чистые цвета, словно каждый лист, каждое озерко и каждый ручей светились, и каждая гора будто облачилась в парадные золотые доспехи.
Обетованное.
Сейчас его окружали Тёмные Легионы, приведённые сюда им, Ракотом, давшие бой несчастным быкоглавцам и их союзникам.
Легионы ждали своего повелителя, вызвавшего их из небытия, вновь напитавшего эманациями Мрака; без него это воинство долго бы не просуществовало.
– Лёд нассступает, владыка, – сочла нужным напомнить Тхенчана.
Лёд наступал. Знать бы ещё, для чего это понадобилось Дальним…
Лёд наступал, а где-то в невообразимой глуби Упорядоченного к нему продолжала взывать Райна.
Его Райна.
Кулаки хозяина Тьмы сжались. Источник Мимира оставил на них глубокие следы – хотя, казалось бы, какие следы оставит вода на мраке?
Но так или иначе, плоть Ракот удерживал сейчас куда хуже и с заметным трудом. Всё больше и больше становилось в нём чистой, беспримесной Тьмы, вытеснявшей всё остальное – подобно тому, как рубленая рана заполняется кое-как стягивающей края кожей.
Он не был таким даже в пору своего Первого Восстания.
Но сейчас не это было главным.
Урд. Светлый Урд.
…Тёмные Легионы салютовали своему Владыке; чудовища и монстры, костяки и духи Мрака. Предводитель явился, они вновь могли существовать.
– Владыка Ракот?!.
Навстречу ему метнулась тонкая фигура эльфийки, в руках – изогнутый лук.
– Владыка Ракот, ты вернулся!.. Но… где же повелитель Хедин?..
Эльфийка была из Тёмных, одна из подмастерьев названого брата.
– Триэль Фаэртала, владыка, – поклонилась она. – Мы… вернулись сюда, в Обетованное. Ожидая… приказов.
Эльфийка казалась растерянной, и отнюдь не от великого почтения к хозяину Мрака. Тёмные эльфы вообще не отличались застенчивостью.
– Многие наши вернулись сюда. Приказы… больше не имели смысла.
Она оправдывалась. Глаза её бегали, пальцы в чёрных боевых перчатках нервно сжимались и разжимались.
– Мы явились… мы надеялись… мы хотели найти… – она заикалась и запиналась. – Я… в дозоре…
Ракот вскинул руку, останавливая её.
– Войско прошло дальний и долгий путь, ему нужен отдых. Позаботься об этом, досточтимая Триэль.
Эльфийка лихорадочно закивала.
…Его место было с Тёмными Легионами. Он странно ощущал себя сейчас в Обетованном – словно натянув жмущую неудобную одежду. Здесь давит, там тянет, тут натирает.
За ним вились дымные серые шлейфы; Владыка Тьмы сделался истинным Владыкой Тьмы, и Обетованное, место света, тепла и радости, отталкивало его.
…А за пределами Обетованного, среди тёмного воинства, он сразу почувствовал себя лучше. Отдавал приказы, вполне обычные – поход их закончился, во всяком случае, пока.
Восставший словно оттягивал, как мог, тот момент, когда ему придётся встать перед светлым Урдом.
В самом Обетованном хозяйничали подмастерья названого брата – Ракот так и не собрался с духом оповестить их о потере. Остатки им приведённого отряда тоже втянулись на бестревожные пажити, в восхищённом благоговении – и Древние, равно Светлые с Тёмными, и простые смертные.
Нет, не обманывай себя, Ракот, подумал он, глядя на направлявшуюся к нему Тхенчану. Огромная улитка ловко пробиралась меж цветущими кустами, над ней вилась стайка цветочных фей, на все корки ругавших её писклявыми голосками за помятый лужок.
Древняя пыталась раскланиваться посредством глазных стеблей, получалось презабавно.
– Владыка, – она замерла перед ним. – Лёд нассступает. Он приближается. Что мы ссстанем делать, повелитель?
Ракот опустил голову. Чёрные волосы упали на плечи – за прядями тянутся тончайшие струйки серого дыма.
Тёмная права. Откладывать и тянуть больше нельзя.
– Идём, – почти прорычал он. – И… позови оставшихся Светлых, если они, конечно, ещё не сбежали.
Они не сбежали. Белокрылая дева с огромными глазами, похожая на адату, кентавр, медведь и сова.
– Мы здесь, владыка Ракот. Ты звал нас?
Восставший молча кивнул, сжал полубесплотные пальцы на эфесе чёрного меча.
– Вы предстанете перед священным Урдом, Древние. Это самое светлое и самое чистое место в Упорядоченном. И я должен подчинить его своей воле, как подчинил Источник Мимира.
Медведь повёл лобастой головой, шумно втянул воздух, что-то рыкнул.
– И это дорого обошлось тебе, владыка, – негромко сказала белокрылая, почти вздохнула. – Я вижу. Я знаю.
– Неважно, – отмахнулся Ракот. – Помните, что на кону сейчас не наше с вами существование, но сбережение всего Упорядоченного!
– Мы помним. – Сова развела и вновь свела пёстрые крылья, словно запахнулась в уютно-мягкую шаль.
– Я не знаю, что мне потребуется свершить и какую заплатить цену, – продолжал Восставший. – Не знаю, что станет инструментом. Но…
– Мы готовы, – зябко повела плечами белокрылая. – Я, Умис, когда-то – Дарительница Чудес для моего народа, заплачу потребное. Я уже догадываюсь, что тебе будет нужно, Владыка Тьмы.
Кентавр, Сова и Медведь переглянулись, согласно кивнули.
– Только… быстро, если получится, – с трудом выдавила улыбку крылатая Умис. – Смешно и стыдно, но я, Древняя… боюсь боли.
Ракот не ответил. Просто не смог.
…Светлый Урд встретил их, в отличие от бушевавшего Источника Мимира, умиротворённым безмятежным бульканьем, вечной пляской радужных пузырьков в каменной чаше. Здесь, под сенью резной беседки, в окружении вечнозелёных и вечноцветущих кустов всё оставалось тихо и благостно. На спину Медведя уселись несколько цветочных феечек, как всегда, неумеренно любопытных.
Подходили и Тёмные.
Тхенчана, Рудиа, Билихос. Другие. Замирали в молчании, переставали дышать.
И все глаза устремлены были на него, Ракота Восставшего, на него одного.
Никто и никогда не творил со светлым Урдом ничего подобного. Никогда Владыка Мрака не пытался наложить на него руку.
Что будет с равновесием, с животворной силой? Что будет, даже если они устоят? Сможет ли он, Ракот, очистить Источники, вернуть их к исходному балансу?..
Он осторожно коснулся отполированного камня; Урд дружелюбно булькнул, чуть шаловливо обрызгав хозяина Тьмы.
– Ты знаешь, что надо сделать? – прошептал Ракот, вглядываясь в прихотливую игру огоньков на поверхности. – Ты знаешь, как мне спасти Упорядоченное?
Урд не ответил. Это не его дело – давать советы.
Обе ладони Ракота медленно погрузились в приятно тёплую воду. Источник словно приглашал его не колебаться.
Что дальше? Влить в него Тьму, развоплощать себя и дальше, смешать Мрак с кровью Светлых? Дотянуться до самого корня Источника, замарать его, изменить – скорее всего, навсегда?
Слишком оно здесь светлое, слишком чистое. Может, оттого он и не чувствует боли? Свет, схороненный в Урде, не враждебен Тьме, он просто с ней не взаимодействует. Что ты сделаешь, Владыка Мрака?
От его пальцев медленно расходились тонкие, быстро тающие сероватые струйки, словно вода священного Источника размывала саму его суть.
Нити Тьмы исчезали бесследно. Урд не пожирал их, не уничтожал – это противно было самой его природе. Они переставали быть, оборачиваясь своей противоположностью, превращаясь в Свет, наполнявший зачарованную чашу Источника.
Тебе потребуется очень много крови, Ракот Восставший; в своё время ты прибег к подобному, когда Молодые Боги прорвались в твою цитадель. Жертвы отдававших жизни за тебя, умиравших с твоим именем на устах не помогли – и ты навек закаялся не то что побеждать, но даже и спасаться магией крови.
И ему нужна не просто сила. Ему нужен Свет, чистый, ни с чем не смешанный. Эманации мрака – без них не обойтись, но точно так же не обойтись без эманаций с другой стороны.
Проклятье. Ничего не даёт этот нелепый титул «Новый Бог», кроме разве что большей лёгкости в обращении с силой. Ни тебе всеведения, ни вездесущности, ни иных столь же полезных качеств.
Он покосился на застывшую неподалёку четвёрку Светлых. Крылатая Умис, похоже, плакала, пытаясь незаметно утирать слёзы белыми перьями.
Нет.
Когда-то ему казалось – он пойдёт на всё, чтобы одолеть Ямерта, однако он так и не прибёг к последнему средству.
А когда много-много лет спустя его заклятие вызвало Неназываемого, это был не совсем Ракот, но его слепые ярость и жажда мести.
Заклятие вызова Неназываемого. Чары, которые не смог повторить даже брат Хедин.
Глаза Восставшего, провалы мрака на посеревшем, утратившем цвет жизни лице, опасно сузились.
Быть может, всё ещё не настолько плохо, если он сумеет сообразить…
Ну, конечно! Как он мог забыть!..
Четвёртый Источник. Паразитный, нарушающий равновесие Источник под корнями нового Иггдрасиля в Асгарде Возрождённом.
Как будто бы копия Урда, а на деле…
– За мной, – коротко бросил он. – Вы все, и Светлые, и Тёмные! Все Древние! И все смертные, кто хочет, чтобы сущее выжило! Нам предстоит ещё один переход, на сей раз уже точно последний.

Глава 2
Хедин Познавший Тьму

Суть Хедина Познавшего Тьму, средоточие его сознания, медленно – а может, и быстро, здесь невозможно было сказать – скользила сквозь невероятное и непредставимое, не являвшееся ни Упорядоченным, ни Хаосом.
Даже он не мог себе представить, что такое возможно, что существует нечто, где реальность не воплотилась, где и впрямь существует, как толковали в давным-давно забытом прошлом птицеглавые наставники, «пространство идей».
Едва ли им было ведомо то… место, spatium, размерность, где он оказался сейчас, однако ничего лучшего сохранённая память не предлагала. Само его существование – исчезающе малой точки, закованной в Пламя Неуничтожимое, составлявшее квинтэссенцию душ, вырванных им из бездонного колодца Неназываемого – опрокидывало все и всяческие законы. В чём запечатлена его личность? Что хранит его воспоминания?
Сигрлинн, его Сигрлинн, была совсем рядом. За гранью, разделившей пространства, – обманчиво тонкой, однако куда прочнее и неодолимее, чем даже барьеры Творца, коими Упорядоченное ограждено с самого момента Творения.
Кокон Сигрлинн плыл сквозь незримое чёрное пламя Хаоса, пламя, что пожирало само себя и вновь возрождалось, не имея ни смысла, ни цели, кроме лишь этого бесконечного круговорота.
Сработанная Дальними защита – как теперь понимал Познавший Тьму, Дальние как раз и служили скелетом отделявших Хаос пределов – пока справлялась, поддерживаемая силами и сутью самой чародейки, Истинного Мага. Хедин из своего невообразимого далёка видел эту суть с пугающей ясностью: бьющееся в тенётах Дальних Пламя Неуничтожимое, но не только оно; квинтэссенция пустоты, Великого Предела, делящего мир на лёгкое и тяжёлое, светлое и тёмное, большое и малое, спелёнывала вечное Пламя, придавала ему форму, изменяла.
Три камня – это просто три камня. Но сложи их вместе, водрузи сверху четвёртый, и просто камни сделаются кучей. Добавь ещё, чтобы появился третий ряд, – и это уже груда.
Разница и составляет Великий Предел. Предел не только между зримым, осязаемым, но и между понятиями, идеями, смыслами.
Суть Истинного Мага – разделять смыслы.
Отчего-то Познавшему Тьму стало неловко, словно он подглядывал за чужой наготой. Хотя, казалось бы, они с Си повидали друг друга во всех мыслимых формах, начиная от человеческой и заканчивая смертоносными вихрями, когда чародейка выражала свой восторг тем, что расшвыривала во все стороны ветвящиеся молнии, – а вот поди ж ты.
Словно это было что-то особое, что-то запретное, обнажённое до последней крайности и предела.
Нам надо возвращаться, с острой ясностью подумал он. Мой двойник сделал своё дело, он не посрамил нашего имени…
«Ты думал, что можно вот так запросто вернуться в Упорядоченное? Одного Хедина не стало, заменим его другим? Как фигурку в тавлейной игре, если ей выпал нечастый жребий Перерождения? Что достаточно дунуть, плюнуть, сотворить то или иное заклятие – и всё вернётся на круги своя, словно ничего не случилось?»
Глубокий, глубочайший бас раздавался беззвучно, заставляя всё вокруг болезненно содрогаться; глас, явившийся из самой глуби естества Познавшего Тьму, составлявший разом и часть самого Хедина, и вроде бы ему не принадлежавший.
«Хедин Познавший Тьму отдал жизнь, восстанавливая разорванную целостность Упорядоченного. Он мучился и страдал, он прошёл через боль, и он шагнул в Смерть. В своё время твоё Поколение, Познавший, убоялось небытия, сдалось на милость Хаоса, однако так и не обрело покоя…»
Разве можно окончательно уничтожить Истинного Мага? Погасить искру Пламени Неуничтожимого, что горела в каждом из них, во всех Поколениях?
Ужас охватывал Хедина, потому что он уже догадывался, кому принадлежит этот жуткий глас.
«Великое Пламя неуничтожимо. Даже Хаос не в силах его затушить. Поглотить и сделать своей частью – да. Но не погасить. Ибо что есть чёрный огонь Хаоса, как не оборотная сторона Пламени Неуничтожимого?! Поэтому – ты вернёшься, Хедин Познавший Тьму. Но – иначе, чем ты думал».
Истинный Маг, Новый Бог, ниспровергатель Ямерта – молчал. Глас шёл не извне, это говорила часть его самого. У себя спрашивать можно и даже нужно, нельзя лишь считать это истиной в последней инстанции.
Но, если Истинные Маги не исчезают, значит, не исчез и тот Хедин, что собой пробил разделившие Упорядоченное барьеры?
«Истинный Маг может быть только один. Тот Хедин знал, что его жертва последняя и необратимая. Его сознание погасло навсегда, взломав возведённые преграды. И ты, изначальный Хедин, прошедший бездной Неназываемого, должен отыскать свои собственные пути».
Тишина и пустота. Глас умолк, а Познавший Тьму, ощущая почти непереносимую боль от возникшего разрыва в себе самом, потянулся всем, что у него было, к Сигрлинн. Через серую грань сущего, через огонь Хаоса, через кристаллическую скорлупу Дальних – к самой её сути.
Он раздваивался, растраивался, он был разом во множестве мест. Он вновь стоял на дороге, где впервые осознал себя, уже имея тело; вновь перешагивал через порог их обиталища, где юное Поколение постигало мудрость уходящих птицеглавых наставников; его взгляд вновь находил Сигрлинн; он вновь видел исполинский Столп Титанов и Замок Всех Древних на его вершине; память Истинного Мага хранит абсолютно всё, даже и то, что ему хотелось бы забыть.
Однако такая память – сама по себе оружие.
Пространство Идей, недоступное материальному, может оказаться в досягаемости идеального.
Он ощущал, что кокон Сигрлинн пришёл в движение, что Великий Предел – черта, где нет ни пустоты, ни наполненности – сотворяется там, в Хаосе, среди чёрного пламени, медленно, но верно направляя раковину Дальних туда, где лежали пределы Упорядоченного.
Она должна вернуться. Хотя бы она.
Познавший Тьму прислушался к себе, но гулкий и низкий бас безмолвствовал.
Хаос по ту сторону грани разделялся, его рассекало той самой границей, что есть Истинный Маг; «светлое и лёгкое вверх, а тёмное да тяжёлое вниз пошло». Чёрное пламя вскипело, волны разупорядочивания устремились со всех сторон; Познавший Тьму знал, что сущность его не способна проникнуть за барьер, она может лишь спроецировать себя, своё предназначение.
Так, вдвоём, они заскользили – вдоль непреодолимой грани; Хедин ощущал приближение Упорядоченного, тех самых «пределов Творца». Ему самому приходилось прокладывать дорогу кокону, а сознание предательски мутилось – даже искре Пламени Неуничтожимого нелегко оставаться собой в этой чуждом пространстве, где ничто ни от чего не надо отделять.
Для великого Предела здесь просто нет работы.
Заметила ли его Сигрлинн? Поняла ли, что с ней происходит?
Суть её билась в тесной скорлупе Дальних, не находя выхода. Она словно обезумела, однако Истинные Маги не умеют терять рассудок. Даже ушедшее на Брандей Поколение действовало, прекрасно сознавая, что в этом его единственное спасение от развоплощения.
Глупцы, подумал Хедин. Заплатили страшную цену. Теперь-то понятно, отчего тому же Ямерту участь «потрудиться мелким лесным духом на благо всего Упорядоченного» не казалась чем-то ужасным.
Солнечноликий бог, похоже, знал – или догадывался – о существовании того измерения, в котором очутился Хедин.
Так, вдвоём, они и доплыли до того места, где кокон, дрогнув, начал сливаться с исполинской, уходящей в бесконечность стеной – границей-пределом Упорядоченного. Познавший Тьму видел всё это, находясь разом и тут, и там – но в то же время и нигде.
Он с лёгкостью преодолел отпорный барьер, даже не заметив, – в его пространстве никаких преград не существовало.
Он был в Упорядоченном, и разом не был. Скользил по изнанке всех вещей, видя и воспринимая, но не ощущая привычных потоков силы и не в состоянии принять какую бы то ни было форму.
«Одного Хедина не стало, заменим его другим?»
Подобно фигурке в тавлейной игре, которой выпал жребий перерождения? Да, такое случалось нечасто.
Но – случалось.
…В хединских тавлеях множество фигур и фигурок. Сильных и слабых, «прислуг за всё» и могущих только одно. В той партии он, Познавший Тьму, играл сам с собой, потому что Ракоту в очередной раз наскучило Обетованное, и Владыка Мрака опять шатался где-то по неустроенным мирам, а Сигрлинн эта забава никогда особенно не нравилась – чародейка предпочитала общество цветочных фей, с не очень понятной Хедину самозабвенностью помогая им украшать Обетованное, и без того прекрасное.
Тавлейных наборов у Познавшего Тьму имелось множество. Иные он и вовсе старался не доставать, потому что фигурки там были анимированы сложными комплексами заклятий и казались пугающе живыми.
Нет, в тот раз он играл старым, грубоватым, потёртым комплектом, вырезанным из кости неведомых чудищ. Всего по два десятка фигур с каждой стороны.
И одна из Летучих Ведьм прорвалась очень глубоко в тыл противоположной стороны.
Она стояла на границе, держа под ударом и устроенных за баррикадами стрелков, и орду крылатых созданий, потому что у неё уже три хода копилась сила на отличное заклятие Воздушной Сети; Познавший Тьму задумался, ибо получилось так поистине случайно – он не поддавался, хотя и играл сам с собой, не отдавал победу заранее «алым» или «белым». Он сделал, что мог, чтобы отразить угрозу, что создал себе сам; направил к Летучей Ведьме кентавров, а группа огров и троллей-чародеев, напротив, не двигалась, собирая силы для контрзаклинания, однако тут Ведьме выпало Превращение.
Это случается редко, но всё же случается.
И у него, Познавшего Тьму, игравшего в уюте и покое собственного дома, возведённого для него подмастерьями (дворцом Ямерта он не пользовался), вдруг мороз прошёл по коже.
За рядами воинства «белых» стоял в одиночестве Маг Пространства, как странно именовалась эта фигурка. Могущественный, но только пока не движется; а, чтобы сразить Летучую Ведьму «алых», ему требовалось сделать ход. Как только он его сделает – окажется под угрозой Роя Скорпидов, существ слабых, только и годных, что на один удар; это не поражение, само собой, Ведьма грозила «белым» большими неприятностями, но…
Но отчего-то Познавший Тьму не мог ни двинуть своего Мага, ни начать преображение в иную фигуру той же Ведьмы. Не мог, и всё тут. Казалось, тронь любую из фигурок, и весь мир игрового поля – ненастоящий, но всё-таки мир! – рассыплется, исчезнет, а вместе с ним и мир вокруг.
Познавший Тьму долго смотрел на Мага и Ведьму. Маг являл собой седобородого старца с вычурным посохом; ведьма, несмотря на простоту резьбы, застыла в соблазнительной позе.
Новый Бог поколебался ещё немного, а потом решительно взял обе тавлеи, снял с поля, поставил рядышком на полке у рабочего стола – так, чтобы смотрели сквозь окно на красоту садов Обетованного.
И никогда больше этим набором не играл.
И сейчас, в небытии Не-Сущего, он словно вновь ставил рядом эти две фигурки. Маг Пространств и Летучая Ведьма. Всегда вместе, всегда в противоборстве.
Вот оно, Упорядоченное. Неразличимый атом, исчезающе малая капля – кокон Сигрлинн сливается с ним, поглощается, растворяется; возвращается домой.
Домой. Сквозь грань, путь через которую для него самого заказан.
Он пытался рассмотреть, что происходит с чародейкой после того, как её раковина распалась, вновь сделавшись частью барьеров Сущего; но нет, так далеко его взор не проникал.
И вообще Упорядоченное он видел теперь совсем не так, как прежде, – словно через мутное и пыльное стекло.
Однако он был здесь. И значит – мог действовать.
Мысль привычно потянулась к живой силе, потянулась и не нашла.
Ей не пробиться сквозь грань. И ему не пробиться к ней тоже.
Отчаяние оплело его ледяными щупальцами. Злая ирония – не так давно он сам разделял себя, и одна его ипостась была – Хедин Наблюдающий, а теперь ею сделался он сам.
Пространство, где он пребывал, пронизывало и Упорядоченное, и Хаос, подлежало под всем, для всего служило основой.
Он видел, однако не чувствовал. Не чувствовал потоков силы, не ощущал Источников. Упорядоченное лежало пред ним, словно исполинский затянутый туманами луг, и на лугу этом он не мог разглядеть почти ничего, кроме лишь случайного камня или травы, проглянувшей в разрывах серой мглы.
Однако нет, кое-что он таки видел.
Непредставимую аномалию, чудовищное искажение в самом центре Упорядоченного, удивительным образом пребывавшее и там, и…
И здесь, в том бытийном плане, где оказался он сам.
Аномалия эта походила на лихорадочно бьющееся сердце. Бьющееся тяжело, неровно, с трудом. От него расходились волны болезненных сжатий и сокращений, проникая даже сюда, в серое Ничто.
Здесь нет силы. Не течёт живая магия. Здесь нет ничего, нет воплощённого, здесь лишь пространство и время, замкнутое в неразрывное кольцо.
Словно холст, на котором ещё ничего не вышито.
Словно лист пергамента, которого ещё не коснулось перо летописца.
Девственное, нетронутое, лежало перед ним Ничто, словно ожидая движения его воли.
Оживи меня.
Я не Творец, ответил он неведомому.
Я не Творец и никогда им не был.
Время, существовавшее здесь, никуда не текло. Оно кружилось, замкнутое в великое кольцо, конец и начало, начало и конец.
Оно ждало.
Кокон, заключавший в себя Сигрлинн, растаял, расточился в пределах обычного Упорядоченного. Что теперь с ней, с возвращённой им к жизни чародейкой? Помнит ли она о случившемся? Что теперь сделает?.. Почувствует ли его – сквозь этот лёд, разделивший два бытийных слоя?
Да, поистине велик и непостижим многомудрый план Творца. Всё и вся играет в нём свою роль, даже Молодые Боги, даже Дальние, – но какую роль можешь сыграть ты, Познавший Тьму, оказавшийся в этой ловушке?!
Его частица, закованная в броню Пламени Неуничтожимого, скользила под серым льдом, медленно – а может, и быстро, кто знает? – дрейфуя туда, где в Упорядоченном кипела, бурлила и ярилась штормящая сила.
Кто знает, может быть, это дорога домой? Может, ему удастся вернуться?
Усилие воли – и великая буря, сотрясающая миры и междумирья, стала приближаться.
И по-прежнему не было силы. Никакой.
Великий Предел разделяет светлое и тёмное, тяжёлое и лёгкое, горячее и холодное. Когда-то смертные верили, что разделяет он и доброе со злым, пока не убедились – это не так.
Здесь, в сером пространстве, нечего разделять. Потому он, Хедин, и бессилен, ему не пробить барьер даже ценой собственного существования, как сделал его двойник.
Но что, если он попытается?.. Что, если он – разделит? Может, тогда это пространство выйдет из вечной тени, тут появится чёрное и белое?
Нет, сказал он себе. Ты не знаешь, как это отразится на Упорядоченном. На всех тех, кто верил в тебя и шёл за тобой. Ты не знаешь и не можешь рисковать. Прежний Хедин Познавший Тьму, конечно же, рискнул бы – и неважно, какова окажется цена, однако нынешний твёрдо отвечал «нет».
Движение его ускорялось. Незримое подхватывало его, волочило вперёд бурным потоком, и сила эта была совершенно неведома Хедину; она не имела ничего общего с привычной магией.
В разрывах серой мглы он видел Межреальность и крошечные огоньки живых миров – словно глядел на улицу сквозь мутное запылённое стекло.
Буйство красок. Тёмные провалы. Удивительные заросли Дикого Леса – всё это привычно тому, кто хоть раз странствовал тропами от солнца к солнцу.
Но – что это?
Золотой луч. Тонкая нить, мерцающий росчерк пляшущих пылинок, протянувшийся сквозь пропасти и бездны, тонущий в туманной дали – а другой его конец вёл, казалось, к самому Хедину, однако тоже тонул – в искажениях самого пространства, скрывших место неведомой бури.
Золотой луч? Откуда, зачем, почему?
…Бытийный план вокруг него продолжал сжиматься и разжиматься. Теперь уже не оставалось сомнений, что его несёт в самый центр этого хаоса.
И туда же тянулась золотисто-огневеющая нить.
Словно верёвка, брошенная утопающему.
Утопающему?! Вот уж нет!
Он никогда не тонул, даже если так казалось его врагам; они просто принимали желаемое за действительное.
Око урагана всё ближе. Оно втянет его, он преодолеет неведомый барьер, что куда крепче тех преград, коими Творец отгородил Упорядоченное от Хаоса.
Он вернётся, не может не вернуться!..
…Но серый девственный холст оставался вокруг него, он звал, манил, нашёптывал – отдели. Проведи черту Великого Предела, положи начало вечному движению!.. Разве не хочешь узнать ты, последний из Истинных Магов – единственный Истинный Маг, не утративший собственной сути, – что произойдёт, когда ты исполнишь своё предназначение?
Предназначение? Мы – хранители Равновесия и инструменты познания. В этом наше предназначение! А потом Упорядоченное выбрало нас с Ракотом, чтобы мы…
Истинные Маги есть Великий Предел. Они есть средство, чтобы изменять и взвешивать, сравнивать и различать.
Моё Поколение забыло об этом?
Об этом забыли многие Поколения.
Имей Познавший Тьму сейчас тело, он замер бы в изумлении.
«Моё Поколение забыло об этом – как многие Поколения».
А потом пришли Молодые Боги…
Его сознание разрывалось. Казалось бы, мельчайшая точка, исчезающий огонёк среди вечных сумерек, среди всех оттенков серого; и выбор, который он внезапно осознал с пугающей, режущей ясностью.
Останься здесь и начни всё заново.
Попытайся перейти грань и спасти то, что ещё можно, – хотя, не исключено, что уже ничего нельзя, как нельзя остановить Великую реку Времени.
Метни кости, Познавший Тьму, протяни руку, возьми Зерно Судьбы, только уже не одного-единственного ученика, а вообще всех, живших или живущих в Упорядоченном. Высокие слова и красивые чувства – всё это осталось там, в прошлом, в зале Совета, в коридорах и покоях замка Всех Древних; сейчас надо выбирать, хотя, казалось бы, – как тут можно сомневаться?
Маг Пространств и Летучая Ведьма, как может он её оставить?
Можешь и оставишь, вдруг подумал он. Так уже было, разве нет? Ворон на подоконнике его покоя в Замке Всех Древних; их война; Сигрлинн, прекрасная и ужасная, стоящая перед ним и мальчишкой Хагеном на хьёрвардском просёлке…
Ты оставил её тогда. Любил всё равно, но – оставил.
Со стороны казалось, что он стоит на месте, а вокруг него изменяется сам бытийный слой; бушующее сердце силы приближалось, накатывало огненным колесом, и Познавший Тьму ждал.
Девственные пространства пусть пока останутся таковыми. Теперь он знает, что они существуют, пролегая под видимым Упорядоченным; он найдёт способ вернуться.
Даже через бездну Неназываемого, если потребуется.
Его сжало, серое пространство вокруг стремительно темнело, схлопывалось, не выдерживая страшного напора «сверху».
Сейчас, сейчас – что бы ни билось там, по ту сторону барьера, оно вернёт его обратно!..
Тьма навалилась и сдавила. Исчезающая точка Пламени Неуничтожимого в кромешной первозданной тьме, в той самой Тьме, откуда всё вышло и в которую всё якобы должно вернуться.
Обладай он голосом, он бы закричал.
Барьер, на который его бросало, был непреодолим. Прозрачная стена, но весь ярящийся шторм не причинял ей никакого вреда. Кто бы и что там ни задумал, преграда оставалась целёхонька.
И она наплывала на него.
А потом он ощутил себя перед ней, внутри неё, за ней – всё разом.
Лавина силы обрушилась на него, закрутила, потащила за собой – ничтожную песчинку в исполинском водовороте.
Он не привык, чтобы его тащило, – даже в бездну Неназываемого он шёл сознательно. Познавший Тьму боролся, однако грохочущие водопады силы не подчинялись, мощь нельзя было преобразовать, обратить на что-то созидающее.
Чары, формулы, образы – ничего не работало. Эта сила не знала узды, изначальная, свежая, словно в первый миг творения; словно только что отзвучало слово Творца, породившее во вспышке пламенного безумия всю ведомую Вселенную.
Сила плясала вокруг, неслась в диком танце, поглотив всё – материю, пространство и время; исчезла Межреальность с далёкими огоньками миров; осталась только бушующая сила, ничему не подчиняющаяся и не признающая никаких законов.
Пламя Неуничтожимое столкнулось с выпущенным на волю собственным двойником.
В этой огненной купели, казалось, начинает таять даже его собственная броня из множества душ – тоже частичек Пламени Неуничтожимого.
Луч! Золотой луч!.. Он же был где-то здесь, не случайно же он тут появился!..
Тьма вокруг него разом и горела, и распадалась, и возникала вновь; пламенная купель, где рождаются вселенные, кипела, полыхала, оставляя одну-единственную реальность: тот самый золотой луч.
Он вспыхнул рядом, возник, рассекая жгучую тьму, протягиваясь в бесконечность, и единственное, что могло сделать сознание Хедина, Нового Бога, – это двинуться вдоль него, по нему и внутри него.

* * *

Поток солнечного света, тёплый, ласкающий, манящий. Он словно отсёк пылающий мрак, хаос, который не был привычным Хаосом. То, что было сознанием Хедина, плыло вдоль него, каждый миг ожидая преображения, возвращения в привычное тело – ведь здесь же была сила!..
Однако она плыла вокруг и сквозь него, не затрагивая, не соприкасаясь; у него словно не было больше над ней власти.
Здесь, внутри золотого луча, он не был ни Истинным Магом, ни Новым Богом. Невозможно было даже примерно сказать, кто он сейчас. Сознание, воплощённое в исчезающе малой точке пространства; память и чувства, оторванные от плоти.
Течение подхватило его, понесло прочь от кипящего вокруг шторма.
Вперёд и вверх, и только золотое сияние вокруг; наверное, кто-то сказал бы – «ни тревог, ни забот», но только не Хедин.
Куда его несёт? Кто проложил эту тропу?
Время перестало существовать; будущее и прошлое сомкнулись, раздавив меж незримых глыб настоящее.
Он скользил и скользил, пока пространство золотого света внезапно не раздалось в стороны и Познавший Тьму не увидел простую арку, сотканную из мириадов причудливо переплетённых золотистых, как и всё тут, нитей – древесные листья оборачивались крыльями драконов, а хвосты их – стеблями фантастических цветов.
Сам золотой луч тоже стянулся нитью, а Хедин вдруг ощутил себя над тончайшим росчерком пути; вокруг залегли тёмные бездны, дохнул ветер высоты.
И двое существ по обе стороны врат. Человеческие фигуры, лишь небрежно очерченные светом на фоне глубокой темноты. Лиц нет, вместо них лишь сплошное золотое свечение. Посохи скрестились, преграждая ему дорогу.
Познавший Тьму оставался исчезающей точкой. Тело к нему не возвращалось.
Несший его поток замер.
Фигуры шевельнулись, сходясь ближе. Разом поднялись призрачные руки, указывая на него.
– Никто не пройдёт дальше, к истинному престолу, не доказав, что достоин.
Слова возникли в сознании Познавшего Тьму; обратившиеся к нему использовали древний язык Поколений, самый первый, что был ему открыт.
– Я готов. – Хедину не требовалось ни браться за меч, ни готовиться к бою. Он просто висел в пустоте перед сияющей аркой и ничему не удивлялся. Какая бы сила ни распоряжалась здесь, это была поистине великая сила. – Вопрошайте.
– Сосредоточься сердцем своим на поминании Имени, – услыхал он.
У Хедина не было сейчас никакого сердца, и какое «имя» ему следовало назвать – в этом и заключался вопрос.
Золотой луч, устремляющийся в мистический «верх». Чьё же имя тогда должно открыть ворота?
Есть только один, чьё имя достойно упоминаться сейчас.
Хедин произнёс его – в мыслях, не сомневаясь, что его поймут и услышат.
– Творец.
Праязык истинных магов.
Скрещённые посохи не раздвинулись.
Сосредоточься сердцем своим на поминании…
Хедин сосредотачивался. Реальность вокруг, чем бы она ни была, послушно исчезала. Сочетание понятий, символов и образов – Творец – вмещающее в себя всё, мужское и женское, одушевлённое и нет, тварное и невещественное; то, что было, что есть и что будет.
Птицеголовые наставники, произнося Имя Творца, снабжали его множеством придыханий и огласовок, а записывали лишь в виде единого символа, не включавшегося ни в какие другие.
Творец – это и было его именем. Во всяком случае, для Нового Бога Хедина.
Первичная монада, исходная точка, породившая всё, всё вместившая в себя – богов Древних и Молодых, Истинных Магов и Дальних, превращающих сейчас вселенную обратно в изначальный кристалл, – всё вмещало в себя это имя.
Первичную вспышку, рождение вселенной, всю её жизнь и неизбежную смерть скрывало в себе имя, звенящее на этой золотой струне, протянувшейся от неведомой никому глуби до таинственного якоря наверху.
К чему вся твоя борьба, Новый Бог? Всё предопределено, и не чьей-то злой волей – неумолимым законом бытия, превозмочь который не может даже Творец.
Упорядоченному настало время умереть.
Познавший Тьму повторял и повторял Имя. Сливался с Ним, раздвигая собственное сознание, видел Упорядоченное от края и до края – оно сожмётся, станет исполинским кристаллом, однако не замрёт, не остановится – кристалл продолжит упорядочивать сам себя, пока не вернётся обратно, в то исходное, неведомое, незримое, из чего спустя бессчётные океаны времени родится новый Творец, новое Упорядоченное, чтобы в свой черёд там явились бы Дальние и всё повторилось бы вновь.
А те, кто сейчас живёт и умирает в существующей вселенной? Что ж, они должны уйти. Стать добычей льда, зелёного смарагда, идеального кристалла…
Сознание вбирало в себя имя Творца и видело всё больше, всё чётче, всё дальше.
Последнее, что исчезнет, – это Великий Предел. Разделение на светлое и тёмное, лёгкое и тяжёлое, горячее и холодное. Последней исчезнет причина существования Истинных Магов, а с ней и само Сущее.
И лишь изначальная монада, великая, неуязвимая для Хаоса, продолжит плыть сквозь него, упорядоченная до такой степени, что и чёрному пламени с ней не справиться.
«Ты всё понял правильно, именуемый Хедин».
Это было словно великое множество голосов, мужских, женских, старческих, детских.
«Ты можешь следовать дальше».
Золотистые ворота дрогнули, начали таять, причудливые узоры распускались, словно вязание в руках мастерицы, недовольной своею работой; две фигуры по обе стороны протянувшегося луча взглянули на него – и вместо сияния у них появились лица.
Макран. Эстери. Маги его Поколения, давным-давно сгинувшие, исчезнувшие, расточившиеся; если и остаются они сейчас где-то – то бесплотными и бессильными тенями.
– Всё повторится, Хедин, – улыбнулась Эстери.
– На сей раз нам не надо будет ссориться, – ухмыльнулся и Макран.
Чепуха, глупости, это просто моё собственное сознание!..
«Не слушай, не слушай, великий бог Хедин!.. Не слушай, не слушай!..»
Это же души. Души смертных, что были со мной всё это время, осознал Познавший Тьму. Они – частицы Пламени Неуничтожимого…
Данные взаймы и долженствующие быть возвращены, снова сказало множество множеств.
Данные взаймы…
Всё, от Творца отделившееся, к Нему обратно и вернётся.
«Нет, великий бог Хедин! Нет!.. Не обрекай на гибель, смилуйся!..»
Не обрекай на гибель. Спаси и сохрани.
Сияющие золотом ворота растаяли окончательно, туманные фигуры с лицами Макрана и Эстери остались позади лёгкой светящейся дымкой. Луч вновь сжался, Хедин вновь оказался словно бы внутри него, но теперь он уже не был исчезающе малой точкой, у него появлялось тело – такое же призрачное и невесомое, как у той пары «стражей».
Однако правая рука его – прозрачный рукав слабо светящейся золотистой пыли – сжимала пламенный меч, тот самый, подарок ангелов огня, остававшийся с ним до конца.
Он дорог тебе, возвестило многогласие. Не удивляйся его появлению – здесь, в пространстве идей, сохранено всё, что было, есть, будет или хотя бы может быть. Что ж, пусть он будет с тобой, Познавший Тьму. Но смотри, тебя ждут вторые врата. На первых ты понял то, что должен был понять. На вторых же…
…Здесь не существовало времени. В Упорядоченном могли мелькать считаные мгновения или протекать неисчислимые века; здесь не было ничего вещественного. Пространство идей – загадочное место, где есть только суть его, Хедина, и те души, что вместе с ним вырвались из бездны Неназываемого.
«Это ведь неправильно, – вдруг подумал он. – Я должен был идти здесь один, в полном и совершенном одиночестве».
Искажение, подтвердили голоса. Но никто не бывает чист полностью и совершенно, ступая на эту дорогу. Для этого и видишь ты врата – дабы познать себя и отрешиться от лишнего.
Он вновь скользил по золотому лучу, его вновь возносил мягкий поток почти неощутимой силы, однако теперь приходилось удерживать равновесие – луч обернулся тонкой нитью, на которой требовалось балансировать. Светящееся тело, почти невесомое, но именно что «почти».
Пройти волосяным мостом над бездной – об этом говорило множество преданий. И на другой стороне моста должно ожидать воздаяние, великая награда для «достойных». Что ждёт его, Хедина?..
…Врата. Вторые врата, шире и выше первых. Уже четыре золотистых и безликих тени по обе стороны!
Скрещены длинные посохи.
Он остановился, уже зная, чего ожидать.
– Знаешь ли ты себя, кто ты есть?
Многоголосие сделалось низким, почти что грозным.
– Я Хедин Познавший Тьму.
– Имя твоё значения не имеет. Кто ты есть?
Голоса явили нетерпение.
– Кто ты есть?
Ненавижу эти глупые загадки, мелькнуло у Хедина. Никогда не играл в них, а испытания тем, кто стремился в подмастерья, были совсем иными.
– В чём твоя суть?
Хранить Упорядоченное? Нет, слишком просто. И потом, это дело Нового Бога, а он как-никак рождён был Истинным Магом.
– Великий Предел. Я есть Великий Предел, стражи.
– Последняя попытка. Ошибёшься – значит, ты недостоин дальнейшей дороги. Кто ты есть?
Тебя запутывают, Познавший Тьму. Ты есть Великий Предел, ты то, что явилось измерить и отделить. Тяжёлое от лёгкого, светлое от тёмного… Нет, не только! Не только!..
– Я есть Великий Предел – и суть его в границе меж прошлым и будущим. Великий Предел – где нет ничего. Настоящее – там, где великая река исчезает и появляется вновь. Мы делаем будущее прошлым. В этом наша суть, это есть мы.
Стражи переглянулись.
– Там, где будущее становится прошлым, лежит самый великий, самый таинственный из всех Пределов, Предел поистине величайший. И мы, Истинные Маги, есть он.
– Ты понял. Ты познал. Ты увидел, – один за другим откликались они, из золотистого сияния проявлялись лица – его Поколение, как и прошлый раз.
– Фелосте!.. – вырвалось у Познавшего Тьму.
– Все пути сходятся здесь, – мягко улыбнулась та. Остальные подхватили:
– Ты понял! Ты понял! Ты понял!..
Что ж, спасибо и на том – арка ворот точно так же растаяла, как и первая, четыре посоха поднялись в прощальном салюте.
А сам Познавший Тьму сделался куда более вещественным. Совершенно реальным стал не только меч – но и руки, и грудь, и ноги. Та же одежда, в которой он пустился в путь, когда повергал змея.
Но и идти по золотому лучу стало куда труднее. Шаг, другой, и Хедин пошатнулся, бездна властно потянула в себя.
– О-ох!
«Держись, держись, великий бог!»
Это снова окружавшие его души. Стражи их словно не замечают, или такое здесь в порядке вещей? Это души вдруг метнулись на одну сторону, словно рой светляков, помогая ему вновь обрести равновесие.
«Спасибо вам», – выдохнул Познавший Тьму.
Двое ворот позади, впереди ещё одни, последние.
Он просто знал, что это именно так – остался только один барьер.
…Ты должен быть готов, сказало ему многоголосие.
Ты помнишь, как всё начиналось?
«Конечно, помню».
Зимняя дорога, снег и заходящее солнце. Нагие чёрные вершины, исчеркавшие алый закат.
Где это было, Познавший Тьму? Ты так долго и упорно глядел во мрак – а никогда не хотел взглянуть на собственное начало.
Зачем оно мне? Моя история началась в Замке Всех Древних, когда мы ступили туда новыми хозяевами. Она продолжалась в Джибулистане. Она…
Ты всегда боялся вглядеться в себя, сказали ему.
Зачем это? Для чего? Я Хедин Познавший Тьму, я Истинный Маг, призванный Упорядоченным и сделавшийся Новым Богом! Я не человек, не эльф, не гном, не орк, не гоблин, не дракон, в конце концов!..
Ты забыл тех, кто тебя любил. Чтобы стать Великим Пределом, надо разучиться и вычеркнуть из памяти… очень многое. Смотри и не говори, что не видел!
Коричневые стены, тяжёлые брёвна. Маслянисто поблескивает распяленная на колышках кольчуга, видит тяжёлый шлем с острым навершием. Так же тщательно смазан широкий наконечник боевой рогатины.
– Ты где? – певучий женский голос, и от него призрачные ноги Познавшего Тьму едва не подкосились. Нет, он его не узнавал – однако слова эти отозвались где-то в самой глуби его памяти, там, куда он сам никогда не заглядывал.
Стол, покрытый праздничной белой скатертью, расшитой алыми петухами. Дымящаяся деревянная миска – там суп, вкуснее которого он не едал никогда и нигде.
Тяжёлые шаги и другой голос, низкий, мужской.
– Доедай. Поможешь мне, прислали новичков, они копья-то в руках никогда не держали…
Лица! Я должен увидеть лица!
Острое, режущее, словно нож, желание.
– Идём, день короткий, и метель собирается…
Скрипит снег под мягкими сапогами. Надёжно и приятно полнит ладонь отполированное древко копья. Слева оттягивает пояс недлинный клинок – он воин, он уже мужчина, он может сражаться!..
«Что это? – мчались смятённые мысли. – Ловушка? Игра? Кто-то пытается что-то выведать, подсовывая ему фальшивые видения, пытаясь уверить его, будто его самость родилась… человеком?»
Именно человеком, не эльфом. Потому что, пока скрипел снег под ногами, мужской голос говорил о смерти, что настигла храбрых, что им нужна замена, и редко кто в их граде доживает до старости, чтобы уйти в окружении детей, внуков, правнуков и иных домочадцев.
Этого не может быть, потому что не может быть никогда.
Они были созданы такими, какими были созданы – совершенными существами, не привязанными ни к какой плоти!.. Их никто не зачинал, у них не могло быть родителей!.. Это просто очередное испытание для восходящего адепта, ничего более!..
Он вновь потерял равновесие, на сей раз – серьёзно. Захватило дух, мгла внизу на миг рассеялась: там не полыхало пламя, там была унылая серая бесконечность, та самая, из которой Познавшему Тьму удалось выскользнуть.
Серая бесконечность, изнанка мира, где нет ничего, и даже времени.
Это хуже, чем пребывать развоплощённым на Дне Миров, – по крайней мере туда могли добраться твои друзья.
«Великий бог!.. – взволновались окружавшие Хедина души. – Осторожнее, великий!..»
Вот теперь он и в самом деле ощутил себя ярмарочным канатоходцем. Дует ветер, качается проволока, и грязные камни брусчатки внизу так и ждут его малейшей ошибки.
Мгла, скрывавшая всё вокруг – кроме лишь пропасти внизу, – вдруг стала расходиться. Стало смутно видно Упорядоченное – как его порой изображали подмастерья из числа Тёмных эльфов, имевшие особую склонность к картографии.
Светящиеся точки и кружки – миры, их скопления. Бледно светящиеся области Междумирья, рассечённые тёмными ветвящимися полосами бездн; уходящие в бесконечность живые поля сияющих капель, где светят солнца и поднимаются травы; и всё это наискось перечёркнуто золотой нитью, упирающейся в исполинский, растянувшийся на тысячи тысяч поприщ шторм.
В Межреальности случались свои бури и возмущения, но ничего подобного Хедин никогда не видел. Чудовищная воронка из смятой, изорванной, подобно облакам под ветром, плоти Междумирья. Серое, лиловатое, фиолетовое – чем ближе к центру, тем темнее. Потоки этих «облаков» неслись по кругу, по громадной спирали, пока их не засасывало око бури.
Там бушевала вырвавшаяся на волю дикая сила, и Хедин, хоть и понимал размах катастрофы – сколько же миров накрыл этот ураган?! – сейчас ощутил даже что-то вроде облегчения: не надо было погружаться в эти воспоминания, такие простые и такие мучительные.
Его вновь пошатнуло и, если б не души, он бы точно сорвался.
Нет, вдруг подумал он. Нельзя. Это ведь тоже выбор – Новый Бог Хедин устремился, хотя бы мысленно, к творящемуся катаклизму, а чтобы пройти третьи врата, похоже, нужно совсем иное.
…Снег, мягкий, совсем на первый взгляд не холодный. Размах копья; до боли отведённое назад плечо. Бросок! – и гул мужских голосов, грубоватых, но одобрительных. И жгучий, яркий восторг – я воин, я воин, я смог, я победил!..
– Снидать идите, вояки, – с лёгкой смешинкой произносит всё тот же женский голос. – Давайте-давайте, мы вам целый котёл привезли!..
И кажется, что, наравне с домашним супом, густым и наваристым, эта каша с салом – самое вкусное, что он едал за все тысячи и тысячи лет.
«Этого не может быть! – билась отчаянная мысль. – Это испытание… да-да, испытание и ничего более!..»
Удерживаться на золотой нити становилось всё тяжелее. В лицо словно задуло ледяным ветром, Познавший Тьму зашатался.
Ты должен познать не только мрак, сказали голоса. Ты боишься самого себя, боишься и отворачиваешься. Тебе остались последние врата, но так тебе их не пройти. Загляни в себя ещё глубже, Познавший Тьму. Загляни в самый её зародыш.
…Лесная дорога, заснеженные лапы елей, нависшие над ней; молчаливый белый храм владычицы-Зимы.
Храпят низкорослые мохнатые лошадки, трусят себе, вьётся в морозном воздухе парок от дыхания людей и коней.
На плечах тяжесть доспеха. В груди – пьянящая гордость: он идёт в первый поход наравне со всеми!.. Он лучше управляется с боевой рогатиной, чем многие бывалые воины; он лучше многих на мечах и топорах, беря не силой, но ловкостью и разумением.
Он не думает о смерти, конечно же, нет! – смерть это для неумёх, кто так и не выучился держать копьё или щит.
Они победят, они не могут не победить!..
Дорога выходит на белый заснеженный простор, лесные стены раздвигаются в стороны, и ряды всадников разворачиваются широкой охватывающей лавой, исполинским серпом.
Впереди виднеются какие-то палатки, шатры, обтянутые меховыми шкурами, торчат размалёванные алым маски. Там поднимается жирный чёрный дым, там ждут своей участи пленники – и занесены жертвенные ножи из проклятого чёрного камня, извергнутого подземной глоткой в огненной блевотине.
Боевой клич проносится над полем, и мохнатые лошадки с неожиданной резвостью срываются в галоп. Взметнулся снег, наклонены острия рогатин, кто умеет бить на скаку из луков – наложили стрелы, растянули тетивы.
Скорее, скорее, скорее!..
Там, впереди, взлетел тревожный крик, рванулся в зимние небеса клуб дыма, словно в костёр швырнули охапку гнилушек.
И сразу – резкая боль, словно по щекам полоснули острым.
Что-то очень злое творится там, впереди, и ни стрелы, ни рогатины уже не успеют.
И остальные, скачущие рядом с ним, ни о чём не подозревают.
От островерхих шатров взмыли первые стрелы, короткие и злые, но их слишком мало, чтобы остановить конную лавину лесных воинов.
Но там, откуда поднимается чёрная клубящаяся колонна, готовится что-то поистине жуткое, и чувствует это он, один он.
И он один словно видит слабые, едва заметные нити призрачной позёмки, что змеями вьются над полем, скользят, устремляются туда, где затаился враг, – их надо остановить, и он свешивается с седла, вытягивает руку, хватает их целый пучок, не слыша удивлённых возгласов справа и слева.
Ладонь обжигает даже через грубую кожу боевой перчатки. Но это – сила, это – оружие, и он, как тогда с копьём, до боли отводит назад плечо, вкладывая всё в этот бросок; всю ненависть к тем, кто сейчас там, возле окроплённого кровью жертвенного кострища; они не должны жить, они должны умереть, чтобы жили другие.
Огненный шар проносится над белой девственной равниной, врезается в крайние палатки, и они тотчас разлетаются, словно под ветром; кружатся меховые пологи, горят шесты, заброшенные к самому поднебесью.
Изумлённые возгласы становятся ещё громче, однако он не смотрит по сторонам; его охватывает исступлённый восторг – он может, он может, он побеждает!..
Что-то кричали и вопили враги, что-то кричали и свои; он не слышал – вновь нагнулся зацепить призрачного потока, швырнул ещё один сотканный из огня клубок, понятия не имея, как это ему удается.
Размётаны и горят вражьи шатры, открылось что-то вроде центральной площадки стойбища; цепочка раздетых донага пленников со связанными над головой руками; шаманы в жутких масках, иссиня-чёрных, пухлые вывороченные губы измазаны красным; чёрные изогнутые клинки в руках вражьих заклинателей, и почти такое же белое, как снег в окрестных полях, тело очередной жертвы, растянутое на грубой деревянной колоде жертвенника.
Бей, бей, не жалей!..
На сей раз у него получается не пламенный шар, но что-то вроде тонкой солнечной стрелы; она пронзает грудь шамана в маске, тот опрокидывается на спину, и тут уже успевают другие сородичи; без промаха бьют рогатины, рубят топоры и секиры, пронзают мечи, топчут конские копыта.
Чудом уцелевшая жертва – девушка – поднимается с колоды, широко раскрыты светлые глаза, упали на обнажённую грудь пепельные волосы, и взгляд её пронзает его словно насквозь.
«Хорош, – слышит он. – Хорош. Вот только…»
Откуда-то вылетает случайная стрела, и он знает, что нацелена она прямо в спину пепельноволосой, и он просто вскидывает руку, уже не успевая ничего «зачерпнуть». Он просто знает, что не может позволить этому случиться, – и стрела послушно рассыпается золой, в мгновение пожранная яростным пламенем.
Глаза девушки вспыхивают, на губах появляется слабая улыбка – слепой ужас отступает, кажется, она начинает верить, что уцелела. Потянулась, протягивая руки…
«Хорош».
– Сын?! Сын?!.
– Что стряслось-то?
– Упал вдруг…
– Огнём-то видел, как отмахнул?! Только тряпки и полетели!..
– Маг, маг, маг великий!
– Да что ж с ним-то?
– Жив вроде, не ранен…
– Сын! Слышишь меня, сын?!
Однако он уже взлетал, взлетает над смертным полем – хотя благодаря ему погибших среди своих почти не было – перед ним зимнее небо, облака, полные снегом, он пробивает их, подобно соколу – нет, он уже сокол и есть! Коричневокрылый сокол пробивает небесную сферу, пронзает звёздные чертоги, и вот…
И вот он вновь на золотой нити, протянутой над неведомыми безднами, а впереди смутно маячат третьи врата, и не просто врата – поднявшиеся и сплётшиеся ветви исполинского древа.
И там не шесть и не восемь фигур, как можно было бы подумать, а всего лишь одна. Тоже сотканная из мягкого сияния, она, однако, не стояла с посохом наперевес, но устроилась, словно усталый путник, на толстой ветви, из которой словно бы вырастали врата.
Познавший Тьму остановился. Эта фигура не была безликой.
– Вот и встретились, великий Мерлин.
Сидевший поднялся. Торс, руки, ноги – всё из света, но вот лицо сделалось живым, пролегли морщины, сотворилась борода.
– Последние врата, Хедин. Не думал, что тебе удастся пройти настолько далеко.
– Почему ты мешал мне? – вдруг резко спросил Познавший Тьму.
Игру чужих и чуждых сил нельзя выиграть, её можно только сломать.
– Почему не давал принять Зерно Судьбы Хагена? Кто тебе приказал? Ямерт?
Ломай их правила, ломай. Задавай вопросы, на которые сам не сможешь дать ответ.
Но бывший глава Совета Поколения лишь равнодушно пожал плечами.
– Я здесь не для того, чтобы мериться с тобой словами, Познавший Тьму. Ответь на вопрос и пройдёшь дальше. Здесь, – создание с лицом старого мага повело бесплотным рукавом, – ты видишь, это вершина Мирового Древа. А чтобы ты не сомневался в том, что явленное тебе не есть фокусы твоего сознания, то вот тебе факт – ты сейчас встретишь Мимира. Мимира, которому здесь ну совсем не место. После этого тебе придётся поверить, что здесь всё – не иллюзия.
– Не иллюзия. – Огненный меч мягко поднялся в позицию. – Кем ты был рождён, Мерлин?
– Я здесь не для того, чтобы отвечать тебе, – начал было тот, однако пламенный клинок с шипением рассёк одну из боковых ветвей-опор.
– Если всё это – по-настоящему, а не игра моего воображения, то ты ответишь мне. Ибо мне вот привиделось сейчас, что я был человеком, и сражался, и побеждал, и потом дух мой был отделён от тела. Кем ты был рождён, великий Мерлин?
– Мы не были рождены, Познавший Тьму. Как и ты – наверняка – я увидал себя стоящим на дороге.
– Нет. Что было до этого, Мерлин? Кем ты был – кем были те, кого ты любил?.. До того как выбрал себе этот бородатый облик, для пущей солидности, когда стал главой Совета!..
– Неважно, Познавший Тьму. Радуйся, что тебе открыт путь туда, куда я так и не смог подняться.
– Радуйся… Послушай, Мерлин, у нас может не быть души, как у простых смертных, но Пламя Неуничтожимое в нас есть. А взяться оно может только одним-единственным способом.
– Думай как хочешь, Познавший. В конце концов, тебе идти выше, не мне.
– Тогда я пойду, Мерлин. Оставь себе эти дурацкие вопросы.
– Ты так уверен? – усмехнулось существо с лицом Мерлина. – Я вижу, ты ещё не готов, Хедин.
– Тогда давай сбрасывай меня вниз, – огненный меч на сей раз нацеливался прямо в основание шеи призрачного создания. – Или дай мне увидеть Мимира. И убедиться, что он не морок.
– Как? Если всё вокруг – иллюзия? Впрочем, спроси себя, Познавший, – отчего уповаешь ты сейчас на своё оружие, а не на чары? Где твои заклятия, Хедин, Новый Бог Хедин? Отчего ты угрожаешь мне клинком, да ещё и подаренным тебе, а не тобой сотворённым?
– Это и есть твои вопросы, Мерлин?
– Нет. Это, собственно, и не вопросы. Ты жаждал увидеть Мимира? – пожалуйста, смотри. – И существо сдвинулось, шагнув в сторону по ветви.
Золотая нить тянулась дальше среди сплетения серых ветвей, яркий блеск её не исчезал, и она не терялась.
А рядом с ней поднималась могучая тень, старый гигант выступал из непроглядного марева.
– Видишь? – насмешливо осведомилось существо с лицом Мерлина.
Познавший Тьму не ответил. Хватит играть по их правилам; это не тавлеи.
Огненный меч рубанул и раз, и другой, рассекая сомкнувшиеся ветви; арка с глухим треском накренилась, качнулась – и, переворачиваясь, полетела вниз, исчезая в бездне.
Золотой луч вспыхнул ещё ярче, а надевшая личину Мерлина сущность отшатнулась, словно в испуге.
– Не все препятствия надо одолевать так, как «положено». – Огненный меч опустился. – Мы о многом могли бы поговорить, великий Мерлин, – если, конечно, это именно ты. Но, видать, запретов тут больше, чем свободной воли. Я должен вернуться в Упорядоченное. Оно несравненно больше, чем все боги и маги, вместе взятые. Мы были его слугами, только сами этого не поняли. И не взрастили достойной смены.
– Кто же тебе мешал, Новый Бог Хедин? – ухмыльнулось существо. – Разве обратил ты свой взор на тех, кого сущее прислало на смену нашему Поколению, которое не кто иной, как ты, и обрёк нашей жалкой участи? Разве взял ты их под своё крыло, объяснил, что к чему, провёл инициацию у Источников, пока все три из них были в полной твоей власти?
– Не тебе меня спрашивать, кто бы ты ни был, – отрезал Познавший. – Отойди, нам нечего делить, но, если ты встанешь на моём пути…
– Ответа не будет? – поднял бровь Мерлин, точь-в-точь как на собрании Совета.
– Не будет. Отойди.
– Что ж, тоже ответ. Но я не пропущу…
Взмах пламенного клинка – и золотистая тень с лицом Мерлина конвульсивно дёрнулась, отпрянула.
– Пламя Неуничтожимое, – Хедин держал меч высоко, острие смотрело в грудь призрачному созданию. – Пламя, которое в сердце всего. Ничто не устоит пред ним, и не пытайся, Мерлин, или как бы ни звали тебя в действительности.
– Заёмное тебе не поможет, Хедин.
– Это моё дело. К тому же, глянь!
Сияющая пыль поднималась, мириады крохотных огоньков окутывали руку Хедина с эфесом, сливаясь с пламенеющим клинком.
– Видишь, Мерлин? Понимаешь, что это?.. Это души, души смертных, кого я вывел из бездны Неназываемого. То же Пламя Неуничтожимое; Пламя – оно везде. Не называй его «заёмным», Мерлин. Его нельзя «занять». Ему можно только служить.
– Познавший Тьму всегда был мастером красивых слов, – тень с лицом Мерлина стояла на широкой ветви, оттянувшейся далеко в сторону. – Иди. Тебя ждёт немалое разочарование, Хедин. А я напоследок посмеюсь над твоим падением.
Огненный меч опустился. Шаг, другой, и золотистый призрак остался позади. Нет нужды состязаться с ним в ядовитых словесах. Тем более что впереди Мимир, и это, похоже, ещё одно препятствие.
Или, напротив, помощь. Некоторые вещи невозможно принять, услыхав от кого-то, даже от самой великой, самой магической сущности. Некоторые вещи ты должен понять сам, вплавить в себя, и никакие Мерлины, никакие советы Поколения, и даже никакие Творцы тебе в этом не помогут.
Золотой луч тянулся дальше, сквозь серый призрачный лес – сквозь крону Великого Древа; Мимир ждал, опершись на громадный двуручный топор; старый зелёный плащ наброшен на широкие плечи, ничего иного старый йотун никогда не носил.
– С возвращением, Познавший Тьму.
– Спасибо тебе, мудрый Мимир.
– Нет, ты ещё не можешь вернуться, – покачал головой йотун, опережая его. – Ты видишь Древо, но это лишь его идея, не оно само. Не обманывай себя, Познавший, ты по-прежнему в изнанке сущего, и выход из него только там, – великан махнул лапищей себе за спину. – Нет, не спрашивай, «что там», всё равно не скажу.
– Тогда пожелай мне удачи, мудрый йотун. А я пожелаю тебе благополучно вернуться домой, к Источнику Мудрости. Едва ли это хорошо, что пребывает он без твоего хозяйского догляда.
– Мудрый не сожалеет о несбыточном, Познавший Тьму. Источникам осталось совсем немного, настал день Рагнарёка, и битва уже кипит. Нет, тебе не суждено сразиться в ней, твой бой – он там, впереди.
– Ты хотел поведать мне только это, досточтимый Мимир?
– О нет. Оставь надежды, Познавший Тьму. Оставь чувства и привязанности – говорю тебе об этом открыто, хотя должен был бы загадывать загадки и испытывать тебя, помогая прийти к этой мысли самому. Отягощённый памятью, скорбью и болью сорвётся с золотого луча, сколь бы невесом ты сейчас ни был.
– Спасибо за совет, мудрый Мимир. А насчёт Рагнарёка мы ещё поглядим.
– Погляди, – усмехнулся великан. – Все знамения уже явлены, маг Хедин. Орёл и Дракон сошлись в смертельной схватке, прибегли к последней мере, но и она никого не спасёт. Сущее перестанет быть, однако от тебя зависит, каким оно воскреснет вновь. Ступай теперь, не медли. Упорядоченное обращается в единый кристалл, в зародыш грядущей вспышки, и те, кто гонит вперёд ледяные поля, не теряют время даром. От того, что ты сделаешь там, впереди, зависит…
– Удержи речи твои, йотун! – властно скомандовала сущность с лицом Мерлина.
– Что ж, спасибо ещё раз, многомудрый. Я иду дальше.
– Я пожелал бы тебе счастливой дороги, маг, но счастья не будет. Это говорю тебе я, Мимир.
– Посмотрим. – Хедин сделал шаг, и старый великан враз остался за спиной.
Вокруг вздымался безжизненный серый лес, море взнесённых ветвей; словно чья-то исполинская рука смыла с них все цвета и краски.
Великое Древо, сердце домена Духа Соборной Души, могучего Демогоргона. Но что за ним? Что дальше? Куда ведёт золотой луч? И, самое главное, – от чего или кого исходит?
Ты давно уже понял это, сказало ему множество голосов. Только боишься в этом признаться.
Этого не может быть. Он не находится здесь. Он давно ушёл, оставил сущее, Он…
Золотой луч резко поднялся над серым морем. Мгла отступала, оставалась внизу, а вокруг была лишь пустота, звенящая, режущая.
Внизу ничего. Ничего наверху. Только нить золотого огня.
Истинные Маги не интересовались, что там, в самом Великом Пределе. Не пытались дойти до самой последней грани, где одно становится другим.
Не этого ли символ кроется в золотистой черте?
Неяркий свет, разлитый вокруг, умирал. Тьма сгущалась, отрезая Познавшего даже от того скудного подобия мира, что он оставил позади, от тени Великого Древа. Вновь ожил ледяной ветер, в слепой ярости бросаясь то с одной стороны, то с другой.
Чувства. Память. Привязанности.
Они потянут тебя вниз, беззвучно сказал Мимир откуда-то из дальней дали, но так, словно оказавшись у Хедина за плечом. Это последний рубеж. Откажись. Отрекись. Забудь. Как ты забыл собственные детство и юность. Отца и мать. Первые победы и первую любовь.
– Я ничего не забывал, – громко ответил пустоте Хедин. – Это не я. Это миражи. Ничего этого не было. Или было, но не со мной. Зачем мне было явлено это – я не знаю. И не хочу знать. Я иду, чтобы вернуться. Я нужен – там, внизу или наверху – неважно. Я просто нужен.
Ты очень нужен, сказало многоголосие. У каждого свой золотой луч, и у каждого он кончается в своём особом месте. Ты проходишь свой, и настала пора – взгляни!
Тьма впереди заклубилась. Исчезли последние проблески серого света, Хедина окутал мрак, который так и хотелось назвать «изначальным».
Золотой луч рассыпался облаком стремительно исчезнувших искр, и свет теперь исходил только от огненного меча в руке Познавшего Тьму да от его собственного «тела», сотканного из всё того же золотистого сияния.
Привет тебе, Хедин. Ты дошёл, сказала темнота.
– Привет тебе, великий. Спасибо, что дал мне дойти.
Ты дошёл сам.
– Я ни от чего не отрекался. Мимир ошибся, великий.
Мимир не ошибся. Тебе осталось свершить последнее.
– Что именно, великий? Прости, я не понимаю…
Ты всё понимаешь, Хедин. И знал, зачем идёшь по золотому лучу.
– Конечно. Чтобы вернуться, чтобы помочь…
Нет. Ты шёл, чтобы перестать быть.
Тьма смотрела на него мириадами глаз, словно ощупывая бесчисленными взглядами.
Ты пришёл. Теперь ты перестанешь быть. Великий Предел должен исчезнуть, чтобы родилась новая монада. Вокруг тебя замкнётся кристалл. Поэтому Мимир мудро советовал тебе отринуть память. Но Истинный Маг потому и истинен, что движим совсем иным, нежели былые чувства.
– Ты говоришь со мной, великий… зачем? Ведь ты всесилен…
Нет всесильных в пределах Упорядоченного. Нет всесильных в пределах Хаоса. И лишь там, что лежит за рубежом бесконечности, кроется поистине Всесильное. Идея, что двигает всё и вся.
– Идея не существует в отрыве от…
Время истекает, мягко сказала темнота. Слишком много искажений внизу, слишком большой свободой пользовались смертные и бессмертные. Спаситель. Другие. Не страшись, Познавший Тьму, твоя участь прекрасна и высока…
– Участь перестать быть – «прекрасна и высока»?!
Мы все перестанем быть, сообщили ему. Всё и вся перестанет быть. Но у всех это случится по-разному. Тебе суждено…
– Со мной – Пламя Неуничтожимое, – клинок поднялся, огненные сполохи рассеивали мрак. – Я прошёл сквозь бездну Неназываемого, я вывел оказавшиеся там души, такие же искры вечного Пламени, как и у богов, и у истинных магов. Мир должен жить, великий. Оставь нам шанс. Мы будем бороться!..
Ты не можешь говорить за всех, Познавший Тьму. Пламя Неуничтожимое есть лишь часть того, что оживило Упорядоченное. Оно не повинуется никому. Оно просто есть. И оно вспыхнет вновь – непременно вспыхнет! Но для этого ему надлежит угаснуть. День сменяется ночью, за ней…
– Да-да, вновь настаёт рассвет, – перебил Хедин. – Может, для тебя, великий. Но не для тех, кто в Упорядоченном.
Это закон, грустно сказали голоса. Вечное обновление требует вечных рождений и вечных смертей.
– Я достаточно слушал о «всеобщем цикле», великий. Я не гожусь на предлагаемую роль. Если всё так, я предпочту сразиться в последний раз с Дальними и сгинуть вместе с ними.
Красивые слова остаются красивыми словами, Хедин Познавший Тьму. И «роль» тебе никто не «предлагает». Это твоё предназначение. Высшее предназначение Истинного Мага. Великий Предел перестаёт быть, или, вернее, изменяется, становится тем центром, вокруг которого соединяются разные части кристалла. А предназначения не избегнет никто, и даже то, что ты называешь Творцом.
– Кто ты? – выкрикнул он. – Ответь! Слышишь?!
Слышу. Я часть творящего сознания. Я то, чему предстоит уснуть, умереть и всё забыть. Когда я пробужусь, память моя будет чиста. Цикл повторится снова, без цели и смысла. Вернее, весь смысл будет в нём самом. Чтобы жили и любили бесчисленные души. Чтобы Пламя Неуничтожимое – другая часть творящего начала – получило бы свободу. А теперь пришла пора…
– Ты же всемогущ, – Хедин не имел сейчас плоти, а показалось, что горло всё равно стиснуло. – Мысль Твоя есть деяние. Стоит Тебе пожелать, и всё исполнится. Ты – абсолютный Маг. Тебе не нужны заклинания и формулы. Зачем ты говоришь тогда со мной?
Все чувства исходят из меня, печально сказали голоса. Жалость. Скорбь. Сострадание. Всё это есть во мне – иначе не было б и в вас.
– Тогда почему во мне сейчас ничего, кроме ужаса?! – Познавший Тьму кричал, или, во всяком случае, ему казалось, что он кричит.
Если бы ты знал, каков тот ужас, что во мне, ответили ему без гнева. Угаснуть и знать, что всё могущество и Пламя Неуничтожимое не спасут от такой же смерти, как и у мельчайшей мошки-однодневки. Мошке даже легче, она не подозревает о собственной участи. А творящему придётся угаснуть, зная, что он угасает навсегда.
– Тогда отпусти меня, великий. Если Тебе ведомы сострадание и милосердие, не неволь, не принуждай. Мы будем сражаться – мы не покоримся – мы…
Время вышло, вздохнула темнота. Скорбь переполняет всё, но есть закон…
Взлетел и рухнул меч – меч из Пламени Неуничтожимого, окружённый аурой тонкого огня, множества смертных душ из лона Неназываемого, – рассекая плотные клубы давящего мрака.
Он не знал, что именно он разит. Не знал, куда направляет свой удар; но пламенная полоса рассекла тьму, облака её внезапно раздались в стороны, отпрянули, словно обжёгшись; и разом золотой луч, на котором по-прежнему балансировал Хедин, рассыпался невесомой пылью.
Бездна распахнула было пасть, но неведомая сила подхватила под руки, удержала, остановив падение.
Твой дух силён, неукротим, и это хорошо, сказали голоса. Но рассуди – что может Пламя Неуничтожимое против того, чьей частью оно является?
– Если всё – часть Тебя, как же я противлюсь Тебе?! А если моя самость отделена от Тебя, то и Пламя отделено такоже. Нет, великий, ты можешь затушить мой огонь, как свечу на ветру, но я не…
Тьма ринулась на него, окутывая, опутывая, спелёнывая. Призрачное тело Познавшего разлетелось в клочья, так, что оставалось только нагое сознание, сжатое до пределов исчезающей точки; однако дар Ангелов Огня не исчез, как не исчезли и бесчисленные искорки душ.
Клинок ударил, словно его по-прежнему сжимала живая рука. Кипящий огонь сделался сияюще-белым, режущим, беспощадным. Каждая из душ, прошедшая ужас падения в бездну Неназываемого, обретавшая и терявшая надежду, вырвавшаяся наконец из бесконечного инферно, – они тоже сейчас сражались.
Яростный порыв – жить! сражаться! побеждать! – подхватил того, кто совсем недавно был Новым Богом, потащил за собой, сделал частью пламенного меча. Острие рассекло облако мрака, полыхнуло, и в этих вспышках можно было прочесть на языке изначальных смыслов: «Мы придём к тебе и примем свою участь, когда исчерпается всё остальное».
Но тьма не сдавалась. Она накатывала вновь, глубокая и бездонная, вечная, безграничная – в ней утонет любой свет, никакая вспышка не озарит её тайные уголки.
Не стоит бороться, убеждали голоса. Великий Предел – то, без чего невозможна истинная, полная монада.
Пламя Неуничтожимое рассекало мрак, однако пласты его сливались вновь. Познавшего Тьму стискивало, спелёнывало всё туже и туже; но что-то мешало этой великой, исполинской и как будто бы всемогущей силе окончательно одержать верх.
Сознание помутилось – однако в нём внезапно всплыли странные образы: тонкая дева; два низкорослых силуэта; и ещё один, худой, высокий. Все четверо оказались в каком-то подземелье, и почему-то это было очень, донельзя важно.
Так важно, что Познавший Тьму забыл даже о собственной участи, потянувшись к ним всем своим существом.
А они тянулись к нему.

Глава 3
Матфей Исидорти

Умирать – это очень больно. И очень, очень страшно. Ты не веришь в это до самого последнего момента; пока ты жив – ты бессмертен.
То, что было человеком по имени Матфей Исидорти, открыло глаза. Вернее, осознало себя и окружающее.
Вокруг плескался густой серый туман. И тело – оно всё словно состояло из того же тумана, лёгкое, невесомое. Серые занавесы скрывали небо, и всё вокруг было серым; он оглянулся – и увидал на краткий миг сквозь дымку распростёртое на камнях тело и скорчившуюся возле него фигуру, как будто бы женскую.
«Это же я. Это я лежу, – вдруг подумал он. – Я умер».
Он не помнил, как звали женщину, не помнил, кто она – жена, мать, сестра, дочь?..
Он помнил лишь своё имя, но зато его он помнил твёрдо. Матфей Исидорти, и путь свой он завершил не по своей воле и не поддавшись злому недугу.
И теперь за спиной – тень прошлой жизни, застывшая, словно полусмытая роспись на серой стене.
А впереди?
Впереди лежало что-то вроде болотистой низины, затянутой пеленой низкого стелющегося тумана; ещё дальше – виднелась гряда невысоких холмов. И там, на ней, темнели стены и крыша низкого бревенчатого дома.
Матфей сделал шаг, другой – ноги, казалось, шли, хотя, если опустить взгляд, внизу не было ничего, кроме колыхающихся серых волн.
Дом притягивал. И отчего-то Матфей знал – ему непременно нужно там оказаться.
Он пошёл. Через холодное болото – он чувствовал ледяную воду вокруг щиколоток, но не видел её. Слышал шелест сухого тростника – и тоже ничего не видел.
А потом миновал низину, поднялся на холм, упёрся в плетень. Окна дома, непроглядно-чёрные, слепо уставились на него; стылый воздух, промозглый, словно тут стояла вечная осень, накрытая внезапным заморозком.
Окна, словно пустые глазницы черепа; низкая широкая дверь, как для гнома деланная, приоткрыта, в щели – кромешный мрак.
– Эй, – сказала память Матфея Исидорти. – Эй, – сказала она, и Матфей удивился, услыхав собственный голос.
Я могу говорить? После смерти?
После смерти…
Мысль была проста, груба, но никаких чувств не вызвала. После смерти – и всё тут.
Надо идти.
Матфей протянул руку – и это была его настоящая рука, не призрачная. Рука, как он её помнил. Опустил взгляд – по сухой траве шагали его настоящие ноги. Поднялся по ступеням, толкнул дверь – тяжёлая створка жалобно и сердито заскрипела.
Он шагнул – нет, вплыл в темноту.
– Эй, – повторил он в третий раз.
И на сей раз ему ответили.
– Заходи, – хрипло раздалось из тьмы. – Заходи, присаживайся. Сейчас лучину засвечу.
Что-то скрипнуло, стукнуло, вспыхнул крошечный огонёк – частица живого пламени среди вековечного мрака.
Матфей увидел широкий длинный стол, лавки, камин.
И массивного широкоплечего хозяина, с головой не то наголо обритой, не то просто лысой.
– Садись, – вздохнул тот.
Матфей повиновался. Он ничего не понимал и даже не думал.
– Угостить тебя с дороги, считай, и нечем. Но хлеба горбушка да квас найдутся. Ешь, ешь. Умаялся, приятель, вижу. Трудна она нынче стала, дорога-то, груз памяти сбрасывать приходится. Ничего, с этим помогу – отведай моего хлебушка, не побрезгуй.
Тёплая краюшка словно сама собой легла в ладонь. Матфей поднёс её к губам – крупную, мягкую, настоящую – и воспоминания словно полыхнули, обжигая, так что он едва не выронил хлеб, мучительно застонав.
– Не бойся, – успокоил хозяин. – Сейчас пройдёт. Ты всё вспомнишь. Не самое скверное посмертие, так?
Трясущимися пальцами Матфей вцепился в глиняную кружку с квасом – настоящим, горьковатым, холодным, шипучим.
– Так-то оно лучше, – одобрил собеседник. Тяжело уселся на скрипнувшую лавку. – Поговорим, Матфей Исидорти. Хотя времени-то у нас особенно и нет, не то что у меня прежде.
– О… о чём?.. – со стоном выдавил Матфей. Заткавшая память мгла рассеивалась, воспоминания возвращались – а с ними возвращалась боль.
– Ничего, – проницательно взглянул на него хозяин. – Не ты первый, приятель, хотя, как знать! – быть может, что и из последних. Но ты говори, говори. Облегчи душу.
– Облегчи?
– Ну да. Может так статься – и скорее всего – что, кроме как со мной, тебе не с кем будет и словом перемолвиться. Изменилось тут всё, приятель. Очень сильно изменилось.
– Так… о чём говорить-то? – выдавил Матфей. – И… кто ты, почтенный?
– Да раньше-то меня все Трактирщиком кликали, – отозвался хозяин. – А тут какой уж трактир!.. Коль всё, чем потчую ныне, – хлеб да квас!..
– Хлеб хороший, – заспорил Матфей. – У нас в монастыре такой пекли. Брат Кавано. С душой всегда трудился… и квас хорош!
– Спасибо, – слегка усмехнулся Трактирщик. – Ну, да обо мне после потолкуем. Про себя речь веди, Матфей Исидорти!
– А что ж про меня, – опустил Матфей голову. – Из монастыря сбежал… тайн хотелось, силы, могущества!.. Про демонов когда читал – голова кружилась!.. Вот и закружилась…
– Ты себя не кори, – строго остановил его Трактирщик. – Не для того ты здесь.
– А для чего же? – не понял Матфей. – Я же… умер? И – куда теперь? В… в мучения?
– Кому-то и в мучения, – без улыбки сказал хозяин. – Ты дел тоже наворотил, друг сердечный. В старое-то время путь тебе был бы один – на Древо великое, самую чёрную работу делать, тех же демонов в узде держать. А теперь, во времена последние, по-иному выйдет. Но сперва ты сам говори, сам. Про всё. Про демонов тех же, как до них додумался да что с ними содеять успел.
Матфей кивнул. Глотнул кваску, заел горбушкой – духовита, тепла, словно и впрямь он жив и всё по-прежнему.
И принялся рассказывать.
Трактирщик почти не перебивал, слушал внимательно. Только время от времени останавливал, особенно когда речь заходила про демонов, уточнял, переспрашивал.
– Хозяин, – наконец не выдержал Матфей. – К чему это всё? Кто… кто ты сам? И что со мной дальше?
– А вот это, приятель, сейчас и решается. Сам видишь – у меня темно да тихо, всё прахом пошло, как Дух великий эти пределы покинул. Мы все – части его, да только им быть не можем.
– Темны твои речи, могучий, – Матфей склонил голову. – Прости моё непонимание, но…
– Слушай далее, – перебил Трактирщик. – Тянут тебя сейчас обратно, изо всех сил тянут. Времена-то и впрямь изменились, что раньше неколебимо высилось, где потрескалось, а где и вовсе рухнуло. Ну, а кто тебя назад вызвать пытается, думаю, ты и сам догадался.
– Царица Ночи, – вырвалось у Матфея. И внутри сразу же всё вспыхнуло, словно и не было ничего, не случилось смерти, и казалось – достаточно лишь выйти из вечного этого тумана, из серой мглы, чтобы там, за ней, тебя бы уже ждали горячие губы и крепкие объятия.
– Неважно кто, – строго сказал Трактирщик. – Важно, что хочет. И силы у неё хватает. Раньше я бы посмеялся только – много их, некромансеров да некромагов по разным мирам бегало, суетилось, иные и впрямь могли каких-то отзвуков прошлого добиться, услыхать-увидать что-то смутное. А теперь – да ты ешь, ешь.
Матфей машинально откусил от горбушки, не почувствовав вкуса.
– А теперь дело другое, – продолжил Трактирщик. – Может, и вытянет тебя твоя краля обратно, как-никак из Истинных Магов, хоть и не прошла посвящения…
Перед глазами – или что там у бестелесной души? – Матфея Исидорти всё поплыло. Вытянут обратно… вернут к жизни… спасут?!
– Рано радуешься, – хозяин глядел прямо и неласково. – Не слыхал, что только что сказано было? Тянет тебя твоя краля, а того не знает, что нет из смерти простому человеку пути. Древнему богу – есть, а вот смертному, раз сюда вошедшему… тоже есть, но совсем не те, что Царице ведомы. И потому, Матфей Исидорти, если и вытянет она тебя – превеликой ценой, Магией Крови. И явишься ты, Матфей Исидорти, на отпущенное тебе второе время не тем, кем мать тебя родила или Царица тебя запомнила, – а упырём. Вампиром, кровососом, тварью злобной и ненасытной.
– Вампиром?
Какая разница кем, я буду жить, жить, жить!..
Скрипнула столешница, хозяин тяжело оперся о неё, сжав пудовые кулачищи.
– Что, Матфей, засверкали глазки-то? Обратно захотелось, верно? Так не бывает. И не в тебе дело, а в тех, кого загрызть успеешь, кого замучаешь – а ты замучаешь, я знаю, коль выберешься отсюда. Поэтому, мил человек, я с тобой и речи эти веду. Нельзя тебе назад.
Наступило молчание. Матфей не знал, что ответить, – а Трактирщик, казалось, как раз некоего ответа от него и ждал, терпеливо, никуда не торопясь.
– Так… хозяин… что ж делать-то мне?..
– Что ж делать? А вот послушай, и поймёшь тогда. Очутился ты, парень, в серых пределах, во владениях Соборного Духа, великого Демогоргона. Растёт здесь Мировое Древо, истинное, настоящее – а всякие там иггдрасили есть лишь неверные его отражения. В серых пределах обитает великое множество существ, ибо Мировое Древо – место, где проходят преображение души. Но – есть здесь и демоны. Когда-то они были нерассуждающими слугами, присматривавшими за Древом, но время шло, и демоны становились… демонами. Тебе это хорошо известно. Сейчас, когда мир меняется, за ними надо… присматривать. Дыр в стенах, что ограждали некогда серые пределы, слишком много. И тебе, дружище Матфей, предстоит пасти это непокорное стадо. Оно не должно помешать.
– Че-чему помешать? – только и смог выдавить Матфей.
– Исполнению главного, – внушительно сказал Трактирщик. – Но это – не твоего ума дело, да и не моего, кстати. Нам надо порядок тут сохранить, а для этого… – он вдруг нагнулся вперёд, сильные пальцы ухватили Матфея за отвороты, притянули, – а для этого ты сюда приведёшь девку свою.
Матфей дёрнулся, но здесь – словно он вновь оказался в реальности, живым, из плоти и крови – руки Трактирщика держали его намертво.
– Нечего трепыхаться, приятель. Ты умер, всё, история дописана. Ты – во власти великого Демогоргона, и радуйся, что досталась тебе доля не как совсем пропащим – быть Им поглощённым и Им же извергнутым. Так что слушай, что я тебе скажу, и не возражай. А возразишь – здесь, у меня на дворе, разговор короткий: туман серый видел по пути?.. Видел, конечно, видел. Так вот, поплывёшь ты таким вот серым облачком, расточаясь и развеиваясь, покуда совсем не исчезнешь. Хочешь так? – я могу! Не один ты такой, кому демонов пасти поручено будет!
Матфея окатило ужасом. Вроде бы, казалось, уже мёртвый, чего бояться? Ан нет, ты ж думы думаешь, не исчез, и память вернулась! Понял он в тот миг, до нутра, до сердцевины, что мигнёт сейчас Трактирщик – и поплывёт Матфей серой безликой мглой через тёмные сени, через пустой мёртвый двор, всё дальше, дальше, в густой туман, сливаясь с ним, растворяясь в нём, исчезая, исчезая, исчезая…
Отродясь Матфей не знал такого ужаса. Всё, в нём бывшее, разом и заледенело, и вспыхнуло; мысли, какие были, исчезли и остались только жуткие буркалы Трактирщика, огнём буравящие душу.
– Потянет тебя скоро краля твоя, – пробасил хозяин, и Матфей даже шелохнуться не смог. – Она тебя – а ты её. Сюда, к нам. Здесь она нам нужна.
И у Матфея не достало сил даже просипеть: «Зачем?!»
– Спросишь, как, мол, сюда её тянуть? – продолжал Трактирщик, не отпуская свою жертву. – А проще простого. Как ощутишь, что уводит тебя отсюда что-то, так свивай из тумана, что вокруг тебя, канат, да попрочнее. Представляй, что самое крепкое вервие в руках держишь, не выпуская. И давай на себя, изо всех сил! Изо всей моченьки, какая только найдётся!..
Страшен был сейчас хозяин полумёртвого дома. Страшен, и ничего не оставалось в нём от того Трактирщика, что потчевал усталые души на последней их дороге.
– А… если… нет? – выдавил Матфей, чувствуя, что последние капли его смелости испаряются, словно вода с раскалённой сковороды.
– Нет? – ухмыльнулся хозяин, угол рта его пополз вправо-вверх. – Нет? Рядиться со мной вздумал? Не-ет, брат Матфей, ничего ты не понял. Ни к чему здесь ни храбрость, ни доблесть, ни честь с отвагой. Ничем ты меня не одолеешь, не испугаешь, не купишь. Сделаешь, что нужно – да не мне, всему сущему, – молодец. Не сделаешь – тоже ладно. А коль решил мне твёрдость явить, нос задрать гордо – так ведь разговор короткий у нас: отпущу я руки, и поплывёшь ты облачком, как я уже сказал. Ну, Исидорти, решай, и решай быстро!
Плетью обуха не перешибёшь.
На хромой блохе скакуна не обгонишь.
Коль нога одна, неча в беге с другими тягаться.
И оттого Матфей непритворно удивился, когда кто-то другой, не он, твёрдо и презрительно бросил Трактирщику в лицо:
– Нет.
– Нет? – повторил тот, и не было в этом слове ни удивления, ни злобы, ни ехидства. – Ну, плыви тогда, Матфей Исидорти. Бывай, значит. Туман у меня густой требуется, всем места хватит.
И отпустил руки.
Неведомая сила подхватила Матфея словно за шиворот, приподняла над лавкой – кружка сама собой вывернулась из пальцев, едва их не сломав, – потащила к дверям, откуда уже тянуло холодом, тем самым, могильным.
Заскрипела дверь, отворяясь, словно крышка гроба. Тьма в сенях кинулась со всех сторон, огонёк лучины в подставце рядом с недоеденной краюшкой хлеба замерцал, замигал, вот-вот готовый погаснуть.
Матфей затрепыхался, забился, словно пескарь на крючке, – и ощутил, как тает его только что такое настоящее, такое всамделишное тело. Внизу – уже не ноги, а колышущаяся серая мгла. Впереди – уже не руки, а пара туманных рукавов.
– Полетай, полетай, – донеслось из дверей. – Мне туману много надобно…
Всё та же незримая сила волокла Матфея прочь со двора, вниз по склону – в упор взглянули чёрные провалы окон – туда, в трясину, в холодную топь, в невидимый зло шуршащий тростник, распадаться там, развеиваться, растекаться сырыми струями, чтобы вечно потом цепляться за ноги бесчисленных гостей, направляющихся к Трактирщику, – мол, стой, не ходи, не надо!..
Да только всё равно никто не остановится. Он же и сам первый не остановился…
Заскрипев на всё болото, на всё туманное бесконечье, закрылась дверь – словно челюсть мертвеца хлопнула.
Всё, конец тебе на сей раз, Матфейка, окончательный и бесповоротный. Развеешься по холмам смертной страны, разлетишься мглою – и всё.
И тут его резко потянуло куда-то вбок, сильно, с болью – словно незримая петля глубоко врезалась в мясо. Дёрнула его, поволокла, прямо сквозь серые волны; сила, горячая и жгучая, вцепилась в него, обвила, словно прорастая прямо в то, что составляло сейчас самую его суть.
Она. Царица Ночи. Трактирщик не лгал – его пытаются выручить, пытаются спасти!..
Обжигающая радость. Неважно, что будет там, кем он вернётся – что, упырём? Это ещё бабушка надвое сказала! – главное, вернуться!..
Холм и дом с мёртвыми окнами остался позади. Прощай, хозяин неласковый, не скоро теперь увидимся!..
Незримый аркан тянул всё сильнее, Матфея волокло через болото и туман, туда, где крылись незримые стены тех самых «серых пределов». Сейчас, сейчас, ещё немного, и…
– Каррр! – раздалось негодующее.
Ворон, огромный, размахом крыльев не уступит дракону. Горят алым четыре глаза, вытянуты когти; удар – и Матфея отбросило, петля враз ослабела.
– Ха, приятель, – Трактирщик выпрямился, вновь принимая обычный свой облик. – Совсем меня за дурачка держишь, да? Никуда ты отсюда не денешься – если я  не отпущу. А я не отпущу.
Петля немного затянулась, незримая верёвка дёрнулась, но тяга исчезла. Трактирщик стоял, скрестив толстенные руки на груди, и ухмылялся.
– Всю жизнь, Матфей, ты для себя одного прожил, о своих радостях да удобствах мечтал-заботился, для других у тебя и самой завалящей мыслишки не находилось. Ни об отце с матерью, ни о ком другом. А так не бывает, что всё только себе да себе; платить пора пришла, Исидорти! Тяни за аркан, тяни, сюда свою Царицу выдёргивай!
Матфей застыл, оледенев. Руки – вновь руки, а не клубящийся туман. Ладони, пальцы, запястья. Обшлага рукавов.
– Тяни! – гаркнул Трактирщик. – Или – дуй в болота. Там летать будешь, а не на воле душегубствовать!
Матфея трясло. И – чуть опустив взгляд, увидал, как частицы его… низа , оборачиваясь рыхлыми полотнищами мглы, и впрямь отрывались, улетали, растворяясь в тумане, – туда, к стылой топи.
– Нет! – вырвалось у него.
И Матфей Исидорти что было мочи потянул за охватившую его верёвку.
Ладони обожгло, однако он рванул, ещё раз и ещё, упираясь в какие-то кочки, застонал от стыда и боли, но тащил, волочил, ухватившись за незримый канат.
«Обруби его, обруби, слышишь?! Останови обряд! Что бы ни делала – останови! Себя спаси – и меня!»
…Но Царица Ночи решила бороться. Невидимый аркан напрягся, зазвенел туго натянутой струной; у Матфея брызнули слёзы, хотя какие слёзы у мёртвых?..
– Тяни! Тяни! – подзуживал Трактирщик.
Он тянул. До пояса погрузился в болото, но тянул. Хозяин же просто прохаживался рядом, да понукал – сильнее! Ещё сильнее!.. Давай-давай, не ленись!..
…И в какой-то миг верёвка вдруг ослабла. Натяжение исчезло, и что-то с плеском шлёпнулось в мелкую воду совсем рядом с Матфеем.
Хотел бы он сейчас лишиться чувств.
Но – нет. В этой милости мёртвым отказано.
Смутная фигура медленно поднималась из туманных облаков, а Трактирщик уже оказался рядом, подхватил под руку, чуть ли не вздёрнул над несуществующей водой.
– Добро пожаловать, Царица, – раздалось усмешливое. – Да не дрожи так, тут твоя дролечка, тут.
Матфей, шатаясь, вгляделся – отчаянно хотелось зажмуриться, но и этого его лишили.
Да. Она, Царица Ночи или Теней, Царица и того, и другого. Волосы, стянутые было в тугой узел на затылке, растрепались, длинные пряди падали на лицо, стекали до лебединой шеи. Кожаная куртка, широкий гномий пояс, широкие порты, кинжал в руке, но…
– Прости, милая, но железом меня тут не возьмёшь, – бархатистым басом сообщил Трактирщик. – А вот зарево ты устроила первостатейное, погляди, погляди, выходит, не ошибся я в тебе, дорогая!..
Царица казалась совершенно потерявшейся, сбитой с толку, растерянной. Затравленно взглянула на массивного Трактирщика, дёрнула зажатой в его лапище рукой – напрасная попытка.
А на сером небе и в самом деле растекалась от горизонта вверх, к зениту, медленно разгорающаяся алая полоса, словно кто-то щедро мазнул там горящей кровью.
– Добро пожаловать, красавица, привет тебе в моих владениях, – продолжал Трактирщик, – да ты не дрожи так, не дрожи. Цел твой Матфейка, цел и даже невредим, вот, смотри сама! Что трясётся он и серый весь, точно призрак, – так ничего, ко мне на двор ступим – сделается он, как прежде, как при жизни, даже краше.
Царица огромными глазами взглянула на Матфея – и он подумал, что, наверное, лучше бы его и впрямь размазали тонким слоем мглы по здешним туманам.
– Матфей… – выдохнула она.
И заплакала.
Зарыдала, словно простая смертная, дождавшаяся, увидевшая наконец считавшегося безнадёжно сгинувшим любимого. Зарыдала – но тут же проглотила слёзы, в глазах сверкнул гнев.
– Ты!.. ты!.. Ты меня сюда затянул, проклятый!.. Ты моего… моего… использовал!.. Ловил меня, как на живца!..
Трактирщик ухмыльнулся и заговорщически вдруг подмигнул Матфею.
– Потом на меня яриться станешь, голубушка. Идёмте-ка ко мне на двор, кваску попьём. Не-не, ты к нему не кидайся! – строго остановил он Царицу. – Целоваться-миловаться после станете. А то как бы тебе не разочароваться.
– Матфей… – выдохнула Царица, неотрывно глядя на того. – Что… что он с тобой сделал?.. На крючок насадил, чтобы меня поймать, да?.. Бедный мой, бедный, – я-то тебя спасти норовила…
– Идём, идём, – поторопил их Трактирщик, занимая позицию между ними и по-прежнему не отпуская руку Царицы. – Идём. Толковать у меня будем.
…Зарево медленно угасало, тонуло в накатывающих волнах серой всепобедительной мглы.
Трое шли через болота к тёмному и молчаливому дому на холме, за туманными топями.
Царица Ночи изо всех сил искала взгляд Матфея, выгибалась, изворачивалась; а он только и мог, что пялиться прямо перед собой.
– Не крутись, волшебница, – словно отец расшалившуюся дочь, одёрнул её Трактирщик. – Никуда вы теперь не денетесь, ни он от тебя, ни ты от него.
Дом на холме, тёмный и мрачный, приближался. Жалобно скрипела дверь на неощутимом никем ветру. В щели таилась тьма, и Матфею показалось – она сделалась какой-то другой, жадной, ждущей, подстерегающей.
– З-зачем?.. Зачем туда? – слабо запротестовала Царица Ночи.
– А ты ещё не поняла, где очутилась? – снисходительно осведомился хозяин.
Царица Ночи зашипела сквозь стиснутые зубы. И сразу же стылый туман над болотом колыхнулся, серые слои его взволновались, начали рваться, и в проёмах появилась стыдно-обнажённая твердь – нагая, чёрная, рыхлая, словно застывшая пена.
– Но-но, – добродушно бросил Трактирщик, слегка повёл плечом, и завесы мглы стали стремительно затягиваться. – Не балуй, красавица.
Голос его оставался прежним, уверенным и несколько насмешливым, однако Матфей успел заметить, как на лице Трактирщика, словно вырубленном из старого дуба, промелькнула вдруг отчётливая гримаса боли.
– Входите!..
Темнота отползла в глубину сеней, словно старая злая кошка.
Царица Ночи, кажется, успела прийти в себя. Или, во всяком случае, сообразить, как себя вести.
– Досточтимый владыка…
– Люблю вежливых гостий, – осклабился Трактирщик. – Садитесь!
Кто-то взял Матфея за руку, сжал холодные пальцы. Она!..
Он по-прежнему не мог заставить себя взглянуть ей в глаза.
– Да теперь-то можно, – проговорил хозяин. Треснуло огниво, заалел огонёк лучины. – Вижу, вижу, миловаться хотите. Обождать придётся слегка. Ты, дева, понимаешь ли, где оказалась и с кем говоришь?
Царица Ночи осторожно приподнялась с лавки, низко поклонилась – волна волос её хлынула, словно вода.
– Великий Дух, владыка царства мёртвых, могучий Демогоргон, тебя я приветствую!.. Не ведаю, как очутилась я здесь, но, видать, по твоей необоримой воле. Что повелишь ты – уж коль призвал меня, ничтожную мошку, пред свои очи?
– Эк мягко стелешь, эк хвостом-то метёшь, – усмехнулся Трактирщик. – Да только всё это зря. Никакая ты не мошка ничтожная, ты – одна из Новых Магов, тех, что должны были явиться на смену Поколению нынешних богов Хедина с Ракотом, да так на службу и не заступили.
– Не по своей воле, великий! – так и вскинулась Царица. Рука её по-прежнему сжимала ладонь Матфея. – Нас коварно обманули, нас лишили нашего предназначения, нашей судьбы, нашего места в сущем!..
– Оставь, – отмахнулся Трактирщик. – Да не мети столешницу волосами. Я часть Его, не Он сам. Плакаться и упрёками сыпать не здесь надо. Не просто так ты здесь очутилась. Службу мне сослужишь.
– С-службу, великий? – заморгала Царица.
– Её, родимую. Коль исполните с Матфейкой требуемое – отпущу я вас обоих отсюда. Вернётесь живые и невредимые, как в сказках бывает. Ну а не исполните… – хозяин развёл руками, – тут, у меня навсегда останетесь. Он – туманом летать станет, ты… гм… ну, не знаю. В туман тебя обратить, конечно, можно, а можно и полы в доме моём мыть заставить.
– На всё воля твоя, великий, – чародейка вновь поклонилась. – В твоей мы власти. Что велишь – исполним, да только что мы можем по сравнению с тобой, всемогущим?..
– Льстишь, как по писаному, – с удовлетворением заметил хозяин. – Это в сказах обычно хитрая героиня глупому великану с три короба наплетёт, а тот уши развесит и бывай здоров. Нет, со мной так не получится, дорогуша. Исполнить вы должны вещь одну, но трудную. А времени у нас мало, и придётся тебе, колдунья, без обычных твоих игрушек обходиться. – Трактирщик внезапно поднялся, навис над ними чёрной горой. – А то ведь, смотри, ни туманом, ни даже тряпкой половой дело не обойдётся. Кто у меня нынче в сенях-то ждёт-поджидает, по углам хоронится, подачку выклянчивает?..
Судя по враз побелевшей Царице, она если не знала, то догадывалась. Матфей понятия не имел, но ощущение то – ждущего голодного провала – запомнил накрепко.
Хотя по-прежнему не мог найти в себе сил пожать в ответ пальцы Царицы.
– Что нужно сделать, великий? – голос чародейки дрогнул, несмотря на все её усилия. – И кто же это завёлся в твоих владениях, что в доме твоём собственном твоим… гостям – мы же гости, верно? – угрожает?
– Меняется Упорядоченное, – сурово отмолвил Трактирщик. – Старое рушится, новое воздвигается, хоть и того не знает, что власть его – на краткий миг. Мы – старые силы – как можем, укрепляем сущее. Погоди! Не скачи, торопыга. Ведомо ль тебе про три меча, что существуют, перерождаясь, в Упорядоченном? Ты-то, Матфей, можешь помалкивать, ты про них отродясь не слыхал, нам иные твои таланты понадобятся.
– Ведомо, великий, – осторожно проговорила Царица. – В книгах, в летописях, в памяти смертных – много о них говорено. Знаю, что есть они, да вот только в руках никогда не держала. Не про нас они деланы, наша – Истинных Магов – власть в другом и от другого.
– Ты не Истинный Маг, – напомнил хозяин. – Упорядоченное наделило тебя и твоих сородичей многим – но как вы распорядились этим богатством?
Царица Ночи опустила было голову, но тут же и вскинула – с отчаянной гордостью, болью и гневом:
– Мои сородичи заплатили за свои ошибки. Их никого не осталось в живых. Я последняя.
– Не знаю, где, чем и как они якобы «платили», – сухо ответствовал Трактирщик, – но здесь они не появлялись. Ко мне никто не приходил. Впрочем, довольно болтать. Слушайте…
Матфей слушал, закаменев и заледенев. Царица Ночи до боли стискивала его ладонь, а он по-прежнему глядел прямо перед собой.
Они слушали. А потом Трактирщик внезапно умолк, застыл высеченной из гранита глыбой, закутываясь во мрак, словно в исполинский плащ; взглянул сурово, так, что Матфей вновь затрепетал, разом вспомнив, как отрывались от него куски серого тумана, уносимые призрачным ветром.
– Ты, Исидорти – демоны, – внушительно повторил хозяин. – Ты, Нистуйя – мечи. К ним сейчас тянется много рук. Мне нужно, чтобы вы стали первыми. Демоны и мечи. Мечи и демоны.
– Я – мы – мы готовы, – проговорила Царица. – Матфей! Матфей, ми… милый, скажи ему!
Он не смог разлепить губ – так было стыдно. Просто кивнул.
– Хорошо! Тогда, – лицо Трактирщика медленно тонуло в плотной темени, блики слабого огонька лучины постепенно исчезали, – тогда оставлю вас ненадолго. Милуйтесь. Во дворе вас подожду.
И – исчез, словно ушёл под воду. Мрак сомкнулся, вздохнула пустота.
В следующий миг руки Царицы Ночи обвились вокруг шеи Матфея, и ему волей-неволей пришлось взглянуть в горящие глаза.
– Матфей, Матфей мой… – зашептала она. – Что он с тобой сделал, дух этот? Вижу, вижу, сделал что-то, чары наложил – конечно, ты ж в его власти, ты ж умер – да посмотри ж на меня!..
«Посмотри на меня!» – потому что Матфей опять опустил взгляд. И сил признаться не было.
– Ничего, – она лихорадочно ощупывала его. – Ничего, справимся, что нам какие-то там мечи да демоны!.. Ты же вот сумел, меня от Кора Двейна спас, из самой его глубокой темницы вызволил!.. Вот он, значит, какой, Демогоргон, дух великий!.. Сумел, изловил меня, поймал, да я и сама хороша, тянула тебя, милый, изо всех сил…
– Зачем? – наконец выдавил Матфей. – Зачем… тянула? Ведь ты – Истинный Маг… а я – я…
Она глядела на него, умилительно склонив голову чуть-чуть набок.
– Ты – мой Матфей. Мой. И… – она улыбнулась. – Нет, безо всякого «и». Просто мой. Банально, прости, но порой по-настоящему начинаешь понимать, чем кто-то был для тебя, только его лишившись. И я… поняла. Когда сидела над твоим телом и выла. И тогда поклялась, что вытащу тебя из посмертия!..
– А вместо этого сама сюда ухнула…
– Ничего! Ничего! Не думай об этом! Это всё Демогоргон, его шутки! Мы-то знали, на что он способен, – только не вмешивался никогда великий дух, не вмешивался – а потом как вмешался!.. Конечно, обряд я творила, о защите не думая, – чем она крепче, тем шансов на успех меньше.
«Она не верит. Не может поверить, что это я её сюда…» – ужаснулся Матфей.
А Царица Ночи улыбалась, испуганно и торопливо, и гладила, гладила его по щеке подрагивающей ладонью – словно простая селянка, встретившая наконец с войны своего милого, кого уже и не чаяла увидеть…
– Эй! – вдруг донеслось снаружи. – Выходи! Поговорили – и хватит.
Матфей вскочил, словно лавка под ним внезапно заполыхала.
– Идём… идём…
– Конечно. Конечно, пойдём. – Царица Ночи улыбалась по-прежнему. А потом вдруг обхватила за шею и впилась в губы – жадно, требовательно, словно…
Словно он и впрямь был её .
…Трактирщик ждал на дворе. Тёмные сени они проскочили, держась за руки, – то, что жило в тьме или само было тьмой, проводило их откровенно оценивающим взглядом.
Матфея передёрнуло. Нет, уж лучше туманом по здешним болотам разлететься…
Трактирщик ждал – словно камень вырастая из серой земли или того, что здесь заменяло землю. Махнул ручищей – начинайте, мол.
И в тот же миг перекинулся – обернувшись жутким вороном, хрипло вскаркнул-вскрикнул и унёсся в серые, как и всё тут, небеса.
Алую полосу, ознаменовавшую появление Царицы Ночи, здешняя хмарь уже успешно сожрала.
– Н-начнём… – пролепетал Матфей, чтобы хоть что-нибудь сказать.
– Начнём, конечно, – Царица глядела ласково, покровительственно. Но было в её взгляде и что-то ещё – то самое, что заставляло Матфея корчиться, словно змея с содранной кожей на солончаке.
«Я же никогда не видел “змею с содранной кожей”, – в панике подумал он, – да ещё и на “солончаке”»…
– Мечи и демоны, – задумчиво проговорила Царица Ночи, вставая рядом с ним – так, чтобы плечи соприкасались. – И деликатен наш хозяин прям безмерно – ишь, улетел, не захотел мешать. Что ж, Матфей мой, берись за дело, рисуй свои руны!..
– К-какие?..
– Всё забыл, милый? Руны вызова, конечно. Ничего, не печалься, вспомнишь. Начнёшь, и руки сами сделают. Демонами я не сильно занималась, гнусные они твари, но основы-то помню, помогу, если что. А вот Мечи… та ещё задачка.
Она говорила – но глаза её были счастливы. Просто без конца и края счастливы.
– Черти́. Черти́, не смотри на меня. Тебе не надо это видеть, – она отошла к плетню, застыла в напряжённой позе, словно готовая вот-вот взлететь птица: плечи развёрнуты, одна рука вскинута вверх, другая вытянута вперёд. Губы шевельнулись, слова на неведомом Матфею языке срывались с побелевших истончившихся губ.
Серый туман колыхнулся вокруг, поплыл широкой дугой, словно река, пробившая запруду. Быстрее, быстрее, ещё быстрее – вот появились воронки, словно водовороты, глянули чёрными провалами зрачков.
– Не смотри! Своё дело делай!
Матфей попытался.
Демоны, демоны. Вызвать, вызвать как можно больше. Подчинить. Когда-то ему едва-едва удавалось притянуть хотя бы одного; сегодня предстояло повести за собой легионы.
Он ничего не забыл. А учёба, хоть и краткая, в замке Кора Двейна помогла обрести уверенность в себе. Вот только…
Вот только жгучий стыд не давал сосредоточиться, заставить мысль формировать заклинания, придавать им форму, творить руны.
А сейчас ему предстояло именно творить . Не существовало таких знаков и символов, что позволили бы управлять демоническими ордами внутри серых пределов; ни один варлок или объявляющий себя «демонологом» чародей здесь не бывал и отсюда не возвращался.
Он думал о рунах, только о них. О знаках, способных собирать и направлять рассеянную повсюду силу. Они, эти символы, доставались чародеям дорогой ценой, почти всегда оплачивались кровью и жизнями. И создавались именно так – кто-то менял один завиток, кто-то – другой; кто-то прибавлял букву, кто-то – просто отпускал сознание и чертил углём или палкой, покуда его не разрывали лапы ступившего за черту демона.
И сейчас он тоже, сделав так, что погасли все мысли, вёл пальцем сквозь податливую, словно кисель, здешнюю «землю». Землю, где нужно – твёрдую, а где – наоборот, мягкую.
Линии засветились, как и положено – сила струилась по ним, отвечая вызывающему. Поворот, угол, ещё поворот – нет, неверно, острая боль в глазах, сила полыхнула слепяще-белой вспышкой. Он спешно затёр неправильно начатый луч, вернулся; за спиной нарастало сухое множественное гудение, словно целые рои саранчи готовы были сорваться с места.
Матфей не оборачивался. Погружённость в руны позволила пригасить пытку нестерпимым стыдом; он бросился в вызывание , словно в прорубь.
Эта руна – руна имён. Она есть во множестве демонических прозваний.
Эта руна – руна сил. Она лежит в корнях всех чар, дающих демонам их власть.
Эта руна – руна шагов. Она укажет демонам, куда двигаться.
Эта руна – руна власти. Она – разобранная на сотни мельчайших частиц – тоже есть в каждом демоне, и позволит подчинить их множества его, Матфея, воле.
И другие руны, помельче, усиливающие, направляющие, ускоряющие.
Символы пылали багровым. Сила лилась и струилась, растекалась окрест и вновь возвращалась, неся в себе множество беззвучных, бессловесных ответов, готовность явиться и повиноваться.
Это хорошо, но этого мало. Чтобы исполнить волю Трактирщика, нужно много, много больше.
Ложились новые руны.
Эта руна – руна пространств. Далеко разнесётся его зов, услышат многие и многие. Доли её тоже есть в каждом из демонов и дают им свободу перемещаться сквозь Межреальность.
Эта руна – руна снов. Она погружает демонов в дремоту, утишает их алчбу, их жажду убийств и крови. Продержится эта руна не так долго, её надо постоянно обновлять, иначе демоны вырвутся из-под власти вызывающего.
Шелест крыл нарастал, словно за спиной Матфея скопились уже целые сонмы демонов. Сам он их не видел, не смотрел, не оборачивался; оборачиваться нельзя, чувствовал он. И что делает Царица Ночи, нельзя смотреть тоже.
Руны расползались, как казалось Матфею, – двигались сами по себе. Нет, конечно же, не сами – он их толкал, подчиняясь желаниям и подсказкам силы, толкавшей его то вправо, то влево; словно постельничий, он устраивал ложе для капризного королевского отпрыска.
Поток становился всё мощнее, всё непокорнее. Еще немного – и доступного ему не хватит, чтобы держать его в узде. Демоны собираются, они уже совсем рядом, только смотреть на них пока что не стоит.
Пока Царица не скажет, что она готова.
Он не видел, как струи серого тумана, сперва едва заметно двинувшиеся широким кругом вокруг холма с домом Трактирщика, закружились в безумном танце, поднимаясь до самых небес алчной всепоглощающей воронкой. Не видел, как плясали, выламываясь, руки Царицы Ночи, творя магию жеста, как губы её шептали заклинания на языках смертных и бессмертных, на языках мёртвых и языках, на которых ещё не начали говорить, которые пока ещё ведомы лишь единицам посвящённых. Серая твердь под её ногами покрылась чёрной паутиной трещин; смерч поднял широко разинутую пасть до неба.
Перед Царицей Ночи плавали три призрачных меча.
Алмазный меч, Драгнир, меч подземных чертогов, родившийся среди кристаллических друз, прямой и широкий.
Деревянный меч, Иммельсторн, слегка изогнутый, тонкий, изящный, но не менее смертоносный.
И чёрный двуручный фламберг, жуткое чудовище в человеческий рост, ощетинившееся шипами, с волнообразным клинком возле крестовины.
Они медленно вращались, эфесы вместе, острия смотрят вниз; кружились, завораживающие даже в бестелесном виде.
Царица Ночи сжимала силу, направляла её – жестами, словно гончар, мнущий глину. Однако силы этой было собрано уже столько, что пространство начинало сиять и потрескивать искрами, светящиеся нити стягивались в волокна, поток обрушивался на кружащиеся клинки, обтекал их и расточался бесследно.
Руки, плечи, кисти, пальцы Царицы Ночи танцевали, а лицо оставалось недвижным и каменным. Щёки, лоб, нос – всё сделалось эбеново-чёрным, словно выточенным из обсидиана.
Мечи заключены каждый в кокон из струящего сияния. Царица Ночи словно пыталась создать каждому из них двойника, столь же бестелесного, но сотворённого из свободнотекущей силы.
Ничего этого Матфей не видел. За его спиной строились незримые легионы демонов, сколько их собралось в точности – он не знал, но много. Очень много. Там, за пределами бешено крутящегося вихря, они молча ждали его приказа.
Высоко над головами мерно кружил ворон. Он тоже ждал.

…Сколько так прошло времени, Матфей не ведал. Мёртвые не замечают его течения, не испытывают голода или жажды. Уж кто-кто, а он после ученичества у Кора Двейна понимал, что плоть его сейчас – одна видимость, созданная волей Демогоргона, великого духа.
Так или иначе, легионы духов готовы. Безликие мириады существ, некогда – прислуга в Серых Пределах, а теперь – готовое на всё воинство.
Пора исполнять порученное.
– У меня всё. – Только теперь Матфей дерзнул взглянуть на Царицу. Взглянул – и тотчас отшатнулся, прикрываясь ладонью: такая обжигающая мощь разливалась от неё сейчас.
Она услыхала, он не сомневался. Теперь дело за малым – открыть прямую дорогу, понять, почувствовать, ощутить, где суждено воплотиться этому оружию.
И – забрать. «Воплощёнными или нет» (последнего, впрочем, Матфей не очень понял – как можно забрать невоплощённое?). Такова воля великого Демогоргона. Такова цена их свободы.
Почему всемогущий дух не может забрать всё сам, Матфей в тот миг тоже не думал.
Чары давались Царице явно не даром. Эбеновое лицо застыло неподвижной маской, а потом, к ужасу Матфея, стало вдруг трескаться, осыпаться мелкими осколками, обнажая сырое, алое, влажное – будто мышцы, жилы и сухожилия. Матфей дёрнулся было и тотчас замер, остановленный властным карканьем ворона, тот, конечно же, всё видел.
Царица Ночи менялась. Жуткая обнажённая плоть на глазах покрывалась свежей кожей, молочно-белой, больше похожей на алебастр. Три меча по-прежнему вращались перед ней, но изначальные призраки исчезли, остались только их копии, сотворённые из светящейся силы. Теперь они уменьшались, сжимались, не переставая водить свой хоровод, пока не сделались размером с детский мизинец каждый, утратив изначальный масштаб. Царица Ночи тяжело, с хрипом, выдохнула, подставила ладонь – троица крутящихся мечей послушно опустилась на неё, мигнула раз, другой и исчезла.
Царица яростно зашипела, затрясла рукой, словно обварившись крутым кипятком, даже на месте подпрыгнула.
Широко размахнулась, топнула ногой – огненные фонтаны ударили из руны путей, пламя изогнулось атакующей коброй, бросилось вперёд, закружилось стремительной каруселью, так что получилось нечто вроде ало-багряной арки, сотканной из живых огненных лоскутов.
Портал?
– Хозяин! – крикнула Царица, надсаживаясь и задирая голову. – Мне не открыть дорогу из твоих владений!.. Слишком высоко – стены слишком высоки!.. Помоги нам, прошу!..
Вран резко сложил крылья, рухнул заправским коршуном, хватающим добычу. Словно в сказках, ударился оземь, вновь оборачиваясь Трактирщиком.
– Я нашла их! Нашла! Все три!.. – Царица кричала, волосы её рвались назад, словно под ураганным ветром. – Но к ним тянутся, да, и многие!.. Берегись, великий Дух, если тебе нужны эти мечи – надо торопиться!..
Трактирщик молчал, глядя на неё. Слушал.
– Открой нам дорогу, великий! Мы исполним повеление, только открой врата!.. Моя магия долго не продержится!.. Портал угаснет!
– Угаснет, говоришь, – добродушно пророкотал хозяин, в упор глядя на трясущуюся, словно в падучей, Царицу. – Открыть вам дорогу, говоришь. Что ж, красавица, будь по-твоему, – он улыбнулся, но от улыбки его Матфею враз подурнело. – Открою вам двери, покуда вы мне тут последнее не посносили.
Что он сделал, Матфей не понял; его опрокинула на спину вспышка жестокой боли, серо-алый свет померк, он не помнил, ни как упал, ни как сумел подняться. А когда поднялся – вернее, когда его вздёрнула на ноги здоровенная ручища Трактирщика – портал уже пламенел неведомой глубиной. Врата раскрылись, их с Царицей уже тянуло в воронку.
– Демонов – удерживаешь? – крикнула чародейка Матфею.
Он кивнул – горло всё ещё сдавливал спазм.
Демоны шли за ним, руны сковывали их – вплавились им в буркалы, отпечатались на лбах, оттиснулись в костной сердцевине. Пока они остаются – демоны в его власти. Нет, не потому, что он настолько искусный варлок-призыватель; просто Трактирщик открыл ему поистине неисчерпаемые кладовые силы.
Их с Царицей почти что вбросило в портал; алое пламя заплясало вокруг, Матфей словно провалился в бездну, но даже не успел заорать от ужаса – твёрдая земля пудово ударила в ноги.
Воздух ворвался в лёгкие. Ветер провёл холодной ладонью по щекам. Солнечный свет обжёг глаза.
Это был мир, и это была жизнь.
Вздымались коричневые стволы, сплетались зеленеющие кроны, пели птицы. Журчал ручеёк где-то рядом, скрытый развесистым папоротником.
И такая радость, такое счастье залило Матфея, что враз он обо всём забыл – и о Трактирщике, и о демонах, и даже о Царице Ночи. Обо всём – а помнил лишь, что жив и что вырвался из Серых Пределов.
Закружился, раскидывая руки, словно пытаясь взлететь и обнять всё-всё – и этот неведомый лес со всеми обитателями, и мшистую тропу сквозь подлесок, и листву, и даже мошкару – всех и всё.
– Обманули! Обманули! – услыхал он. – Обманули, Матфеи-и-й! Мо-о-ой!
Царица Ночи тоже кружилась. И тоже хохотала, даже не «как безумная», она была сейчас именно безумна.
Схватила его за руки, сжала, впилась взглядом в него:
– Обманули!
А затем нашла его губы своими.
Где-то высоко-высоко, в поднебесье, захлопали чёрные крылья, но двоим на лесной перине было сейчас не до этого.
– Мы их обманули. Всем нос натянули. – Царица лежала на животе, гибко прогнув спинку и положив подбородок Матфею на грудь. – Дураки, какие ж они все дураки!..
Не дождавшись ответа – Матфей только и мог, что пялиться в небеса, – продолжала:
– Тоже мне, «великий дух»!.. Сам открыл нам дорогу!..
– Открыл?.. – прохрипел Матфей. – Не… ты?
– Нет, – она потянулась, чмокнула его в нос. – Даже мне не открыть путь из Серых Пределов. Даже моим сородичам, братьям и сёстрам. Это мог сделать только сам Демогоргон; и он сделал, сделал, болван! – она перекатилась на спину, расхохоталась. – Дал нам уйти, невозбранно, безо всяких дозорных чар! Мы просто живы-здоровы – посмотри на себя, Матфей! – такой же, какой был, цел-невредим!..
Да. Это правда. Цел-невредим, словно и не ударял в него никогда клинок Кора Двейна.
– Да ещё и дал тебе власть над легионом демонов!.. Ну не глупец ли?.. На самом деле решил, что мы будем помогать ему «спасать сущее»?.. Врут они всё про «спасение сущего», всегда врали, всегда будут врать. Самый верный способ на крючок подсадить – мол, ты не такой, как все, ты избранный…
– А я нет? – слабо попытался пошутить Матфей.
Царица Ночи поджала под себя ноги, села, грациозно изогнувшись, острым ноготком повела вдоль его ключицы.
– Ну, конечно же, да, глупый мой. Я ведь тебя люблю. А это, дорогой, такая избранность, какой не было никогда и ни у кого.
– Никогда и ни у кого?
– Никогда и ни у кого, – рассмеялась она. – Так что не думай ни о чём, Матфей мой!
– Мы… спаслись? Великий Дух не попытается отомстить?
– Может, и попытается, – беззаботно отмахнулась Царица. – Да ручонки коротки, это в Серых Пределах он господин, а сюда ему не дотянуться.
– А как же, если мы… если я… думаю…
– А ты не думай, – весело бросила чародейка. – Не отпущу тебя никуда, а уж к Демогоргону – и подавно.
– Н-не отпустишь? – так и обмер Матфей.
– Думаешь, не смогу? – заулыбалась она. – Нет, дорогой, не отпущу. Время, видишь ли, надо мной не властно. Ну а раз не властно надо мной, так и от моего Матфея пусть лапы свои убирает.
– А мечи? Что с ними?
– Для себя добудем, – решительно бросила Царица. – Они и вправду знамениты, и предания о них всякие ходят. Нам пригодятся, милый.
– А… Кор Двейн?
После яростной вспышки слепящей радости, после безудержной и дикой их с Царицей любви прямо на лесных мхах Матфеем овладевала дремота. Но проклятые вопросы пробивались и через неё.
– Кор Двейн… – помрачнела чародейка. – Кор Двейн и его подельники, некие Скьёльд и Соллей, тебе известные, милый, пленили мою родню. Пленили, не убили – Демогоргон не лжёт, к нему они не приходили, значит, живы, где-то тут, в Междумирье или в мирах. Не то чтобы я очень рвалась их освобождать, – она скривилась, – потому что в своё время меня они спасать как-то не торопились. И если б не ты, мой Матфей…
Матфей поспешно опустил голову и отвернулся.
Она мне верит, вновь подумал он. Не догадывается, что это я помог Двейну отыскать её братьев с сёстрами, что это я выдернул её к Соборному Духу… и как это она так уверена, что нам настолько легко удалось обмануть владыку Серых Пределов?
– Конечно, – ответила чародейка без тени сомнений. – Не забывай, кто я, милый. У Демогоргона нет здесь власти, иначе не стал бы связываться с нами.
– А демоны?
Демоны были тут. За тонкой пеленой реальности, готовые прорваться, словно вода через дамбу; достаточно нескольких рун, чтобы выпустить их на волю. Зачем вообще великому духу потребовалась эта орда?.. Какого врага сокрушить?.. Уж не Кора ли Двейна с компанией? А что, это было бы неплохо – Царице б наверняка понравилось.
…Стоп, Матфей. Кор Двейн принял тебя, учил, наставлял, ничего не скрывая. А ты его предал, выбрав Царицу. Конечно, выбрать в том же смысле, для тех же вещей господина Двейна ему, Матфею, было б несколько странно – и всё же, всё же… «Сильнее всего мы ненавидим тех, кого предали», однако, если он не хочет превратиться в совершеннейшую куклу на руке обворожительной чародейки, лучше всего ему ни в какие схватки не ввязываться. Он жив! – жив! – и это самое главное. А демоны… конечно, долго их так не продержишь, руны истончаются, истаивают, их требуется обновлять. И всё равно – этакое сонмище ему придётся выпустить на волю, как-то применить; эх, знать бы, что вообще задумывал великий дух, вручая эту рать ему, Матфею!..
Царица Ночи меж тем поднялась, деловито приводя себя в порядок.
– Понимаю, понимаю, милый, – перехватила она взгляд Матфея на скрывающиеся под платьем прелести. – Мало, не хватило, не насытились мы с тобой. Не волнуйся, всё тебе достанется. Давай только мечи уж с собой прихватим – жалко упускать, коль этот дуралей сам их нам вручил…
По мнению Матфея, звать Демогоргона «дуралеем» не выглядело очень уж мудро. И, похоже, это отразилось в его взгляде – но Царица не вспылила, не обиделась, а лишь усмехнулась и протянула ему руку:
– Великий Дух слишком уж высоко себя ставит. Думает, что если после смерти все к нему попадут – или в иные царства мёртвых, где куда как несладко, – то бояться его должны, и всё, ему обещанное, исполнять беспрекословно, страшась загробного воздаяния. Но мы с тобой туда не собираемся, верь мне. А потому, милый, пошли. Демонов скоро выпускать придётся.
– Где мы вообще? Куда пойдём? Ни припасов, ничего, – огляделся Матфей. – Что это за мир?
– Мельин, – кратко отозвалась Царица. – Вернее, тут два мира. Слившиеся.
– Это как?
– Долго рассказывать, – отмахнулась она. – Суть в том, что Мечи где-то здесь, рядом. Невоплощённые, все три. И кто-то – я чую – к ним и впрямь тянется. Ничего, милый, по ручонкам-то мы им надаём, как есть надаём. Сейчас скакунов себе добудем – и вперёд.
«Ничего себе „скакуны“», – мрачно думал Матфей, сидя на спине здоровенного варана. Громадная ящерица, однако, весьма резво перебирала лапами, бег у неё был нетряский и проворный.
– Люблю этих зверюшек, – болтала меж тем Царица Ночи, сидя боком на особом женском седле. – Повозиться пришлось, дорогой, но, поверь, оно того стоит, вместо того чтобы местных зачаровывать…
Повозиться чародейке и в самом деле пришлось. Портал она раскрыла мастерски, хотя и потратив немало времени; из него вывалились два совершенно очумевших от этакой перемены участи варана со сбруей и плотно набитыми седельными сумками.
– До подобного Кор Двейн небось ещё не додумался!..
«Не додумался. Но под замок тебя всё равно засадил».
– Это недалеко. – Царица не обращала внимания на его сомнения. – Совсем недалеко. Первый из мечей – Деревянный…

Глава 4
Клара Хюммель

Клара Хюммель чувствовала себя словно после тяжкой контузии, словно по шлему грянула, не пробив стали, увесистая дубина, а дубину эту держал, самое меньшее, горный тролль или даже огр.
О, она хорошо знала этот режущий взгляд Сфайрата, этот драконий пламень, что вспыхивал зачастую в его глазах, даже когда он оставался в человечьем обличье.
Она помнила его по самой их первой встрече – там, в подземельях Пика Судеб, где Фатум вновь свела их после столь долгой разлуки.
Тогда она, Клара, простила его. И полюбила вновь – уже не как копию Аветуса Стайна, но именно как дракона.
Потом, уже в Беллеоре, в их покольском доме, она не раз вспоминала те два года со Сфайратом, пока он оставался под маской её погибшего возлюбленного. Уже выносив и родив и Чаргоса, и близнецов, она лишь тихонько улыбалась самой себе, прошлой – как она вообще могла их спутать, Аветуса и Сфайрата, пусть и спрятавшего свою сущность под маской?
Драконий огонь ни скрыть ни погасить. Он яростен и неукротим; он не даёт пощады и не просит. Любовь дракона – буйство пламени, и, если уж он решил, что у него есть повод для ревности…
Ревности, х-ха! Я ещё покажу этой курице бледной!.. Ишь, вздумала вешаться на шею моему  дракону! Вот только на ногах бы удержаться самой…
Так, Ирма рядом. Девчонка с волком словно снег на голову свалились; и где только их носило?..
Сфайрат. Дракон из драконов и в драконьем теле. Грозно подняты шипы, заполнены кипящей сталью огненные глаза, пламя – знала она – готово вырваться из пасти. И рядом с ним – как смела! а он – как терпит?! – белокрылая дева, тонкая, словно тростиночка, с огромными гагатовыми глазами. Красивая, да, но словно надломленная. Силы немало, даже очень немало, – откуда ж она такая?
Проклятье, как же всё плывёт… и голова никак не прекратит кружиться.
Ирма, Сфайрат, крылатая. А где же Ан-Авагар?
– Да погодите же вы, господин дракон! Фух, фух – сударь мой Сфайрат!
Как же его звали, этого чародея? Ах да – Скьёльд. Скьёльд, брат волшебницы Соллей и мага Кора Двейна.
– Чего тебе?! – проревел Сфайрат, не замедляясь. – Не видишь, что там, за спинами?
Клара попыталась обернуться, пошатнулась, чуть не упала – и упала бы, не поддержи её Ирма с одной стороны, а с другой – волк.
– Прекрасно всё вижу, – лысый маг остановился рядом, тяжело дыша. – Катаклизм. Катастрофа. Всё погибло. Волна пошла, да – но до нас не доберётся. Я… принял меры.
– Какие? – дракон выдохнул клуб дыма прямо в лицо Скьёльду, однако чародей даже не дрогнул.
– Обычные, – он пожал плечами. – Диссипативные заклятья, то есть – рассеивающие. Ну и ретенционные, конечно же. Это как воздвигнуть волнолом среди ледохода, сударь мой дракон.
– И часто тебе случалось оказываться вблизи гибнущих таким образом миров, волшебник? – гнев Сфайрата готов был вот-вот прорваться.
– Настоящему магу это необязательно, – невозмутимо парировал Скьёльд. – Всё это мы изучали в теории. Разрабатывали способы и средства защиты. Вот и всё, сударь. Но, может, ты хотя бы выслушаешь меня, досточтимый? Как-никак мы оказали тебе известную услугу!..
– Знаю, – коротко и недовольно буркнул дракон. – Моё слово твёрдо. Но сперва я должен отыскать своих детей!..
– Это, бесспорно, прекрасная и благородная цель, досточтимый Сфайрат. Но уж коль вам благоугодно было обратить взоры на погибший мир – а он погиб, увы, да, окончательно и бесповоротно!.. – то я дерзну напомнить, почему мы все оказались здесь и что́ нам нужно, чтобы сотворила госпожа Клара, ваша уважаемая супруга.
Маг плёл привычные словесные узоры, словно частую сеть. Сеть, где запутывались и пропадали возражения.
– Ты помнишь, с чего мы начали наш путь? Что мы поможем тебе обрести супругу, а потом поговорим.
– Драконы ничего не забывают, – холодно бросил Сфайрат. В сторону Клары он даже не посмотрел. – Вы вели речи о том, что грядёт исход сил, именующих себя «божественными», что Упорядоченному они не нужны, что вы уже избавились и от Новых Богов, и от Богов Молодых. Что вам нужно кольцо всех магов вселенной, чтобы точно так же избавиться теперь от Неназываемого. И так далее и тому подобное. Я всё это помню, но мне нужно найти моих детей.
– Мы уже исполнили главную часть обещанного нами, – напомнил Скьёльд. – Ты спрашиваешь, где твои дети, славный дракон? Об этом ведает твоя супруга, с которой вы всё решите без лишних глаз. Отмечу лишь, что мир, погибший за нашими спинами, можно было спасти.
– Спасти? Как?
«Неправда, – с трудом подумала Клара. – Мир там просто стёрло в пыль, во прах; и никакими силами это было уже не остановить. Одно хорошо – что обитатели его не успели ничего понять и почувствовать. Их бытие просто пресеклось».
Белокрылая дева – гарпия, если она, Клара, не ошибается, – всё-таки взяла себя в руки, несколько отстранившись от дракона.
– А вот тут-то нам и могла бы помочь благородная госпожа Хюммель-Стайн.
– Я? – вырвалось у Клары, и она тотчас же скривилась – бок продёрнуло болью.
– Ты, почтенная госпожа, – кивнул Скьёльд. – Но теперь всё-таки давайте уберёмся отсюда – отпорные чары я поставил, но они, простите, не абсолютны.
Клара наконец оторвалась от созерцания шипастого затылка Сфайрата (дракон упрямо не глядел на неё) – вокруг них кипела Межреальность.
Именно что «кипела» – такого Клара не видела никогда за всё время своих странствий от мира к миру. Обычно пространство меж мирами являет собой картину хоть и достаточно безумную, но всё-таки до известной степени упорядоченную: хищные заросли, пропасти, острые пики, каких никогда не бывает в обычных мирах, впадины, залитые плотным, словно вода, туманом, где обожают гнездиться всякие хищные твари, – когда маг прокладывает путь через Междумирье, чары его преобразуют не только тропу.
Но сейчас по всему окрестному пространству катились короткие, острые, но очень частые и сильные судороги. Чары едва удерживали в неприкосновенности их крошечный островок, и Клара, несмотря на контузию, не могла не подивиться способностям Скьёльда, не дававшего безумному шторму их захлестнуть.
Справа и слева от Клары открывались огнистые пропасти – и сразу же захлопывались, словно исполинские пасти скрытых в неведомой глубине гигантов; взмывали ввысь протуберанцы из мириад мельчайших пламенных искр; со всех сторон устремлялись настоящие цунами серой мглы, в её вихрях мелькали вырванные с корнями хищные полипы.
Однако всё это безумие невероятным образом не затрагивало маленького отряда, сжавшегося на крошечном клочке тверди; Клара заметила, что белокрылая дева тоже творит пасс за пассом, помогая лысому чародею.
Даже Ирма, закусив губу, старалась что-то сделать. Клару поддерживал сейчас один только волк. Поддерживал ловко, хотя чародейка всей тяжестью наваливалась ему на холку.
Сфайрат по-прежнему даже не смотрел в её сторону.
– Что… что происходит?
– Я всё объясню, госпожа Клара, но чуть позже. А пока лишь скажу, что гибель того мира, что вы видели, – результат контратаки тех, кого мы поклялись изгнать. И кого мы изгнали, но кто не жалеет ничего, чтобы вернуться!
Ирма вдруг как-то неловко, странно поёжилась, и поддерживавший Клару волк дёрнулся, словно пытаясь помочь ещё и маленькой своей хозяйке.
– Да-да, я помню, я сам сказал – мы изгнали и Новых Богов, и Молодых. Но у сущего ещё немало врагов, досточтимые. – Острый взгляд скользнул по Ирме, и та скукожилась, съёжилась, словно пытаясь скрыться у волка под брюхом. – Перечислять всех, кого ещё надо одолеть, – слишком долго. Скажу просто: враг наш не жалеет ничего и никого. Нужно разнести мир – разнесёт.
Ирма всё ниже и ниже опускала голову, кусая нижнюю губу.
– Мы хотели сохранить как можно больше; чем-то всегда приходится жертвовать. Но, если враги наши развернутся в полную мощь, не уцелеет ничего, и лишь Неназываемый станет пировать на обломках – да простится мне это фигуральное выражение. Конечно, не останется просто ничего, если он обретёт свободу, но слуги сгинувших богов уже не думают о собственном выживании.
Что с Ирмой? Она, кажется, сейчас вообще сквозь твердь островка провалится. И что с Ан-Авагаром? Неужто не успел выбраться из гибнущего мира? Сфайрат не имел никакого права ревновать к нему!.. Ведь и впрямь – если б не он, её, Клары, тут бы уже не было!..
Она вдруг представила, как её дети, Чаргос, Эртан, Аэсоннэ, Зося – все дружно смотрят на звёздное небо чужого мира, а оно вдруг начинает ломаться; и как они пытаются перекинуться в последний момент, вырваться из-под падающего небесного свода, – и застонала, не слыша собственного стона.
Ирма кинулась к ней, подхватила под руку:
– Госпожа Клара?..
– Я… я ничего… – выдавила чародейка. Сфайрат так и не обернулся, лишь чёрный хвост дракона качнулся из стороны в сторону. – Договаривай, почтенный Скьёльд, договаривай, прошу тебя!
– Договорю, госпожа Клара. Но скажи сперва, помнишь ли ты, как совсем недавно охотилась за парой артефактов, именуемых Алмазным и Деревянным Мечами?
Недавно? Как недавно? Сколько уже лет она замужем, сколько уже исполнилось старшему, Чаргосу?..
– Для нас это было, можно сказать, вчера. Но неважно – помнишь ли, досточтимая?
– Помню, – нехотя проговорила она.
Как не помнить. Несмотря на все усилия забыть.
– А что с ними случилось, с этими Мечами?
Клара криво усмехнулась – что с ними случилось!.. Сгорели, сгинули, поразив Спасителя, воплощённого там, на Утонувшем Крабе, в мире под названием Эвиал.
– Нам ведома их судьба, – мягко проговорил Скьёльд. – Но отсюда нам пора выбираться – туда, где мне не придётся постоянно удерживать и твердь, и небо на собственных плечах.

* * *

Место, куда их привёл Скьёльд, оказалось захудалым, заштатным мирком, схоронившимся в какой-то исполинской складке Межреальности. Маг торопился, открывая туда врата, так что спуск едва не обернулся всеобщим падением. Ирма, несмотря ни на что, не отходила от Клары.
– За Серко держитесь, госпожа…
Справа высились горы, снеговые шапки точили прозрачными ручейками светлую воду; подножия, словно шаль, укутывали тёмные еловые боры; пустое пространство рассекал разбитый тракт, да торчал за островерхим тыном придорожный шинок.
«А Ан-Авагар так и сгинул…» – неотвязно преследовала Клару всё та же мысль.
Свежий ветер ударил в спины, взметнул сухие листья; серые низкие облака разлеглись от горизонта до горизонта – здесь стояла унылая осень.
Дорога пустовала, насколько мог окинуть взгляд – ни пешего, ни конного.
Скьёльд почесал татуированный затылок.
– Идёмте. Шинок, конечно, затрапезный, и самогонку тут варят такую, что только местные после стопки в живых остаются, но поговорить мы сможем.
Шинкарь замер, вылупив глаза, при виде громадного волка, но чародей жестом фокусника швырнул ему что-то тускло блеснувшее, и пузатый хозяин с висячими до груди усами мигом испарился.
Внутри было пусто, темновато и пахло странно – надо полагать, тем самым «самогоном».
– Шо подати? – выкатился к длинному столу хозяин, очевидно, успевший припрятать полученную от Скьёльда монету.
Говорил он на распространённом, хоть и в дальних, но всё же окрестностях Долины, диалекте.
– Borchsh подай, – распорядился чародей.
– Зараз, зараз, панове!
– Я жду, чародей, – холодно молвил Сфайрат, вернувшийся к человеческому облику: мрачный и высокий рыцарь в чёрной броне. Лицо – лицо Аветуса Стайна, но узнать почти невозможно, кипевший гнев словно расплавил привычные черты и отлил заново, похожие, но всё-таки иные.
Драконы ненавидят вампиров ещё сильнее, нежели скаредных гномов…
– Не стану злоупотреблять вашим терпением, – улыбнулся Скьёльд, и Клара вмиг ощутила фальшь фразы – она подошла бы скорее лукавому Кору Двейну, чем тому лекарю, что спасал Зосю. – Перейдём прямо к делу. Алмазный и Деревянный Мечи, госпожа Клара.
– Они распались, – тяжело проговорила чародейка. Голова кружилась по-прежнему, перед глазами всё плыло, а Сфайрат – её Сфайрат!  – упрямо не смотрел на неё. Правда, не смотрел он и на крылатую, бросавшую на него такие взгляды, что Кларе уже давно следовало бы её прикончить. – Сгорели. Безвозвратно. Зачем ты вспоминаешь о них, Скьёльд?
– Распорядительница Гильдии Боевых Магов, сражавшаяся и в Войне Ангелов, и в мятеже Безумных Богов, не может не знать, что такие артефакты не исчезают бесследно.
Клара с трудом пожала плечами, вспомнив, как горели на тропе через Междумирье её амулеты и талисманы, спасая всё того же Сфайрата, который, дурак этакий, надулся, ревнует и с каменной физиономией пялится в стену!  От этих артефактов, вместилищ силы, не осталось ничего, даже пепла.
Зато ей тогда удалось спасти одного очень глупого – и донельзя ревнивого!  – дракона.
– Именно что не исчезают, – с напором повторил Скьёльд, откровенно за ней наблюдавший. – Если, конечно, это соответствующие артефакты. Драгнир и Иммельсторн относились именно к таковым. К особым творениям Силы, порождённым не гением какого-то выдающегося чародея, но обоюдной ненавистью двух рас, которым было тесно под одним и тем же солнцем. И даже не так – взаимной ненавистью множества рас, под разными солнцами и в разные времена. И мы имеем основания подозревать, что и зародились эти мечи не просто так; впрочем, непосредственно к нашему делу это отношения не имеет. Так что же с ними сталось, госпожа?
– Они… сгорели! Повторяю, досточтимый Скьёльд, – сгорели! Дотла!
– Физические их формы – возможно, госпожа Клара. Но идея такого меча, орудия мщения не одного, не сотни, даже не тысячи – но множества племён, народов и рас – исчезнуть не может.
– Допустим, – скривилась чародейка. Ох, как же голова гудит… – Но как нам это поможет?
– Очень сильно поможет, высокочтимая. Сейчас вселенную раздирают ненависть, боль и ярость неисчислимого сонма живых существ. Упорядоченное гибнет, однако в этом же кроется и его спасение. Овладев памятью Драгнира и Иммельсторна, мы наполним её новой силой. Алмазный и Деревянный Мечи вновь обретут плоть. И уж тогда, поверьте, госпожа Клара, мы сумеем распорядиться ими.
– Как? – не отступала Клара. – Каким образом? Кого вы станете сокрушать? И как может артефакт – даже могущественный! – обратить вспять лавину?
– Не столь многих, – усмехнулся Скьёльд, и драконы на его черепе шевельнулись, хищно разевая пасти. – Один из них сам движется к нам; двое других вот-вот сцепятся, и нам останется лишь следить, чтобы их подручные не разбежались слишком далеко. Третьи надёжно заперты; их слуги сейчас как раз и пытаются вредить нам всюду, где только можно, рискуя окончательно разрушить клетку Неназываемого. Четвёртые… четвёртые мечутся по миру с названием Хьёрвард, памятному миру, любимому миру павшего бога Хедина. Мы займёмся ими всеми последовательно. Но для этого, госпожа Клара, нам нужно ваше искреннее и добровольное содействие. Заставить вас нельзя.
– Так вот почему Двейн так долго и упорно меня уговаривал!.. – сквозь зубы прошипела чародейка.
– В том числе, – кивнул маг. – Однако надо торопиться, друзья мои. Если, конечно, вы, господин Сфайрат, и вы, госпожа Клара, хотите найти своих детей целыми и невредимыми.
– Что-о?! – взревел дракон, и Клара сама ощутила, как кровь бросается в голову.
– Не гневайтесь, досточтимые. Мне неведомо, где вы, госпожа, спрятали юных драконов, но, боюсь, ни один из миров, вообще ни одно место в Межреальности не может послужить сейчас надёжным убежищем.
– Цена вашей помощи, чародей, весьма высока, – мрачно изрёк Сфайрат, метнув на Скьёльда тяжёлый взгляд. – Не знаю, сознаете ль вы сами, чего требуете…
– Отлично сознаём. И у нас в ходу много планов! Но никогда не знаешь заранее, какой сработает. Этот, с Драгниром и Иммельсторном, поверьте, самый простой и легко выполнимый из всех. Относительно легко выполнимый, конечно же.
– И что же точно предстоит сделать?
– Для начала – отправиться туда, где предыдущее воплощение Мечей нашло свой конец. В слившийся мир Эвиала и Мельина, досточтимые. Да-да, в тот самый мир, где вы встретились.
Клара услыхала, как дракон с шипением втянул воздух сквозь стиснутые зубы.
– То, что возникло, не слишком похоже ни на прежний Мельин, ни на старый Эвиал, – безмятежно продолжал маг, словно не замечая окаменевших лиц Клары и Сфайрата. – Отдельные куски, говорят, почти не изменились, тамошние обитатели, по слухам, вообще почти ничего не заметили, кроме разве что новых торговых путей. Но… это будет небезлюбопытно.
– А ты уверен, маг, что мы кинемся исполнять твоё повеление? – дракон угрюмо глядел на чародея.
– Повеление? – Скьёльд поднял бровь. – Здесь никто никем не повелевает, почтенный Сфайрат. Я лишь прошу о помощи – после того как мы помогли вам.
«Мы! Всё-таки мы !» – внутри у Клары стало вдруг снова тепло. Как бы он ни ревновал, «мы» всегда останемся именно «мы», и никак иначе.
– Я должен найти детей, – упрямо повторил дракон.
– А я должен объяснить тебе, досточтимый, – вытатуированные страшилища на черепе мага шевельнулись, словно пытаясь отделиться, – что ты можешь просто не найти того мира, куда их спрятала госпожа Клара.
– Это ещё почему?!
– Во-первых, как я уже сказал, он просто мог погибнуть, как погиб недавно нами оставленный.
– А во-вторых?
– А во-вторых… Во-вторых, думаю, что прежде всего тебе надлежит переговорить со своей почтенной супругой. Дети твои, могучий дракон, найдены ею, вполне благополучны, как я понимаю. Так что вам всего лишь надо решить, что вы сделаете с ними дальше, – но это уже совершенно не моё дело. Моё – предупредить об опасности, что грозит не только их убежищу, но и всем остальным мирам.
В шинке воцарилась мёртвая тишина. Сфайрат начал поворачиваться – и Клара невольно обмерла, но дело спас хозяин, очень вовремя брякнувший на стол здоровенный котелок с тем самым borchsh’ом. Чернобровая и черноокая девушка, явно дочь, проворно расставила глиняные миски, разложила деревянные ложки.
Дракон вдруг замер, по-прежнему не глядя на чародейку. Белокрылая гарпия осторожно подалась вперёд, вперив в него умоляющий взор, и Клара поняла, что рука её неосознанно ищет на боку отсутствующий эфес рубиновой шпаги, так и оставшейся, кажется, у её пленителей, подручных бога Хедина…
– Спробуйте borchsh, дуже хороший, – шинкарь взялся за внушительный половник. – Угощайтесь, шановни гости!
– Угостимся, – кивнул Скьёльд. – Ступай, добрый хозяин, ступай. А ты умерь свой гнев, досточтимый дракон. Насколько я успел узнать госпожу Клару, она никогда и ни за что не оставит детей в опасности.
Ирма, державшаяся поближе к Кларе, упорно ловила её взгляд, словно пыталась что-то сказать; губы плотно сжаты, пальцы вцепились в край столешницы.
– Ум-м, прекрасный borchsh, – маг невозмутимо отправлял в рот ложку за ложкой. Кроме него, к поданному никто не притронулся. – Госпожа Клара! Что скажете вы? Не столь давно мой брат Кор Двейн уже предлагал вам встать рядом с нами. Тогда…
– Тогда он ни словом не упомянул Драгнир или Иммельсторн, – проговорила Клара.
– Тогда мы считали, что справимся без них, – возразил лысый маг, поглаживая гладковыбритый череп, словно лаская вытатуированных там чудовищ. – Нужда возникла именно сейчас. Мы не претендуем на всеведение, госпожа. Мы не боги, мы люди.
Клару мутило, она тяжело опиралась обеими руками о стол. Прошлый раз она отказала хитрому, увёртливому Двейну; сейчас же, после разлетевшегося вдребезги целого мира, после творящегося хаоса в Междумирье – словно туда и в самом деле прорвался Хаос! – поневоле задумалась.
– Вам самой ещё нужна помощь, госпожа, – напомнил Скьёльд. – Снадобья, к вам применённые, были… весьма неортодоксальны, насколько я успел понять.
– Что значит «неортодоксальны»? – немедля зарычал дракон, однако чародей лишь успокаивающе поднял руку.
– Для лечения были использованы субстанции, обычно применяемые совершенно для иного. Однако они подействовали, и это главное.
Дракон мрачно молчал, и Клара, собрав силы, впечатала кулак в столешницу.
– Это правда, что вы лечили моего супруга, досточтимый?
Скьёльд кивнул.
– Могучий дракон не позволит мне соврать.
Могучий дракон что-то буркнул и отвернулся.
Они спасали Зосю. Они лечили Сфайрата.
– Хорошо, – услыхала Клара собственный голос. – Что я должна сделать?..
Ирма негромко ойкнула.

* * *

Чародей Скьёльд в одиночестве уничтожил весь котелок borchsh’a. Ел и нахваливал.
– Зря не попробовали, – он поднялся. – Я в плохое место не приведу. Что ж, тогда в Эвиал. Ну, или в Мельин, как угодно. Там, где родились и Иммельсторн, и Драгнир. Леса и подземелья. Ну а потом Утонувший Краб. Поскольку он – эвиальская земля, будем говорить «в Эвиал». Надо торопиться, поэтому воспользуемся вратами через Астрал. Будет больно.
– Г-госпожа Клара…
– Ирма, – холодно взглянул на девчонку Скьёльд. – Ты ученица моей сестры, давай-ка не бездельничай. Открывать портал сейчас, при нынешних искажениях всего и вся – это не ведерко малины умять. Помогать будешь.
Ирма вздрогнула, втянула голову в плечи и, шаркая, нехотя потащилась следом за чародеем.
Белокрылая гарпия поспешно вскочила, кинулась следом, словно боясь оказаться между Кларой и Сфайратом.
Дракон и волшебница остались вдвоём.
Сфайрат смотрел прямо перед собой, не поворачиваясь. Очень прямой, плечи развёрнуты, ладони застыли на столешнице, пальцы не шелохнутся. Она знала эту его позу.
– Где дети? – вопросил дракон у стены. – Ты столкнула меня в портал, чтобы идти спасать Поколь. Как я понимаю, спасла. И сумела быстрее меня найти детей. Где они?
– Может, повернёшься ко мне? – Голова у Клары кружилась по-прежнему, однако поднимающийся гнев странным образом помогал.
– Где дети? – повторил Сфайрат, не шевелясь.
– Что с тобой, дракон? Чем тебя этак шандарахнуло? – нагнулась к нему Клара. – Что за ревность?! И к кому? К давным-давно мёртвому вампиру!
Сфайрат развернулся – так быстро, что даже она, чародейка Долины, ничего не успела разобрать.
– Это – сама Смерть, – тихо проговорил он; в голосе – лёд, в глазах – пламень, истинно драконий. – Смерть не лечит, жена. Смерть приходит, чтобы тебя забрать. А ты говоришь – ревную!..
– Но я же – он же – я бы просто померла, – растерялась Клара.
– И ты уверена, что не умрёшь теперь? – всё так же негромко продолжил Сфайрат. – Ты уверена, что влитое в твои вены не сделает тебя… одной из них? Ты думаешь, я не чувствую протянувшейся меж вами нити? Не замечаю, как он пялился на тебя своими бесстыжими зенками? Мёртвыми зенками причём!
– Может, и пялился. Но тогда у меня не было выбора.
– А идти со мной? С самого начала?
– Я никогда не смогла бы… – горло сжало судорогой. – Я никогда не смогла бы бросить Поколь. Бросить наших соседей, отдать их мертвякам…
– Бросить наших детей ты, однако, смогла!
– Я их нашла! – проклятье, да с чего ж он так поглупел?! – Я! Хотя посылала тебя! Ты должен был добраться до них первым! Ты должен был их учуять! Они драконы – все уши мне прожужжал! Они драконы, ты дракон – почему же не выследил?! Почему я вытаскивала их сперва из западни, а потом спасала от гномов-охотников, выхаживала Зосю?! Ты знаешь, что её пробило гномьим дротом навылет, если б не Скьёльд – мы бы её лишились? Почему тебя не было со мной в тот миг, а? Почему?!
– Лучшая оборона – это наступление? – усмехнулся дракон. – Нет, Клара, ты не сказала мне: «Я остаюсь, потому что, быть может, надо будет пройти двумя дорогами и обе могут привести нас к детям». Ты сказала…
– Я сказала: «До встречи, муж мой. Я тебя люблю. Помни об этом».
– А до этого?
– А до этого я не сказала ничего!
– Но сделала! – зарычал Сфайрат. – Спихнула меня в портал! И попрощалась!
– Портал закрывался. Я знала, что дракон, существо магическое по природе своей, по-прежнему сможет там пройти. Как ты тогда сказал – «закрывали от таких, как ты»? Верно! Закрывали от таких, как я! Что мне оставалось делать – только спихнуть тебя туда! Потому что сам ты не шел и ничего не желал слушать!
Дракон озадаченно замолчал.
– Погоди. Ты хочешь сказать, что ты тоже собиралась отправиться за мной следом?
– Собиралась. Но портал закрывался, я видела. И да, я думала про Поколь. Про то, что не прощу себе, если б их всех разорвали мертвяки. Я не сомневалась, что мой муж, отец моих детей, чья напоенная магией кровь течёт и в их жилах, сумеет их отыскать!.. Но, как видишь, и сама не забывала о своём долге!..
– Зря ты, Клара, – вздохнул Сфайрат.
– Чего «зря»?
– Ты выбрала не детей, а… Поколь, – дракон вновь смотрел в сторону, голос его упал. – Я читал это в тебе… в твоих мыслях. Для тебя нестерпим был урон твоей чести, достоинству боевого мага. Ты должна была их спасти, защитить, отбить натиск неупокоенных. Для тебя это было важнее, чем поиск наших детей. А сейчас ты пытаешься изворачиваться…
– Я не пытаюсь! – яростно перебила его Клара. – Ты же видишь, что я-то до детей добралась в конце концов! А что мы там якобы «выбирали» – какое это имеет значение? Ты хочешь делать дело или хочешь ссориться? Хочешь, чтобы мы шли дальше или хочешь ревновать? Да неужто ты мог подумать, что я изменила тебе с… с упырём!..
Ей тут же стало стыдно. Ан-Авагар мог быть вампиром, но никак не упырём.
– Ты оставила детей!
– Тьфу, пропасть! Я тебя за ними послала! А в итоге – сама их и нашла!!!
Клара схватила подвернувшуюся под руку миску, со всей силы запустила ею в стену.
– Довольно! Довольно я слушала твоей чепухи!.. Где ты вообще был? Как ухитрился ещё и сделать так, что Кору Двейну со товарищи пришлось тебя лечить – увеличив и без того крупный мой долг перед ними? Где ты вообще шатался?! И что это за белая курица тебе на шею вешается?!
– Какая курица?! Да угомонись ты наконец, жена!
– Жена?! Жена?! Которую ты готов заревновать до смерти!..
– Тише, Клара, тише! И положи уже, пожалуйста, половник!..
Клара, тяжело дыша, прижала дракона к стенке, упёрлась в его каменнотвёрдую грудь пальцем.
– Так что сам держи ответ, дракон! У меня-то, пожалуй, поболее причин для ревности! Только и знаешь, что птичек каких-то подбирать!..
– Никого я не подбирал!
– А почему она тебе на шею вешалась?!
– Клара, не ревнуй!
– Я не ревную! Я её прибью! И тебя заодно!..
– Фу! Клара!.. Клара, погоди, положи, говорю тебе, половник!.. И топорик тоже!.. Послушай меня. Просто послушай.
– Давно бы так, – проворчала Клара. – Ну? Слушаю!..
– Про вампира, – Сфайрат уселся обратно на скамью. – Я боюсь, что он не только тебя спасал. Я почти не сомневаюсь, что он… оставил в тебе свой яд. Его надо выжечь, пока не поздно.
Клара заколебалась. И в самом деле, кто его знает, этого Ан-Авагара!..
– Но есть и кое-что ещё. Боюсь, я должен был сказать тебе об этом давным-давно… когда мы только… только стали мужем и женой.
– Что такое? И вообще, я куда больше хочу узнать, почему эта белокрылая постоянно пытается тебя обнять?
Но Сфайрат упрямо смотрел мимо неё, гнев уходил в глубь его глаз.
– Я… дай мне немного времени…
– Времени? Для чего?
Сфайрат молчал.
– Досточтимые! – как нельзя кстати вырос на пороге Скьёльд. – Нам пора. Врата отворены. Надеюсь, гм, что вы успешно разрешили все мелкие недоразумения…
Клара и дракон переглянулись.
– Разрешили, – ответили хором.
– Прекрасно, досточтимые, прекрасно! Тогда в путь, нас ждёт Эвиал!..
Что-то в Скьёльде изменилось, и сильно. Откуда-то взялась мелкая противная суетливость, глаза не то чтобы бегали, но глядели куда-то вбок. Прежнему лекарю, не отходившему от раненой Зоси, Клара, в общем, симпатизировала; а вот этот новый как-то слишком уж походил на скользкого Кора Двейна.
– А вами, госпожа Клара, я займусь сразу же, как только спустимся из Междумирья. Чтобы вас излечить, ещё немало работы требуется. Ну, идёмте!..

* * *

Врата полыхали голубым и серебряным; идеальная арка, вычерченная по всем правилам архитектурного искусства. Ирма застыла рядом со своим волком, тяжело дыша; гарпия завернулась в белые крылья, словно в плащ, прожгла Клару яростным взглядом.
Глупая. Не меня тебе прожигать надо…
– Всё готово, – выдохнул маг. – И лучше поторопиться, потому что враги Упорядоченного не медлят тоже. – Он поднял глаза к небу, потом коротко взглянул в сторону только что покинутого шинка. – Чтобы здесь не случилось того же, что и там, – он коротко мотнул головой, словно указывая к себе за спину. – Там, откуда мы только что вырвались.
Ирма упрямо избегала глядеть Кларе в глаза.
– Нас ждёт Мельин, – твёрдо закончил Скьёльд. – Прошу вас, досточтимые, я уйду последним. Мы же не хотим оставлять здесь этакое чудо?..
…Клара никогда не думала, что вновь окажется здесь, под мельинским небом. Мир этот отнюдь не был чужд Долине Магов, сам мессир Игнациус имел дела со здешними чародеями, но потом, порвав и с Долиной, и даже с Гильдией, Клара забыла сюда дорогу.
Они прошли сквозь льдисто-хрустальное сверкание, и сверху хлынул поток неяркого, приглушённого листвой солнца. Лесная тишина обволакивала, словно тёплая вода, кто-то тихонько жужжал, кто-то посвистывал в подлеске, кто-то поскрипывал и похрустывал сухими сучками.
Рядом лежал тракт, широкий и разбитый тележными колёсами; однако лес тянул над дорогой ветви, смыкал их, словно в крепком пожатии. Стволы дерев – толсты, могучи, листья – широки и зелены.
– Добро пожаловать, – Скьёльд, словно гостеприимный хозяин, широко развёл руки. – Добро пожаловать в Друнгский Лес. Или, вернее, в Dad’rrount’got, как звали эти места их истинные хозяева. Мы на большом тракте, вокруг нас – обычные человечьи деревья. Дальше от дороги – растут Lhadann Naastonn, Истинные, изначальные. И не так далеко – Отец-Древо.
– Откуда тебе всё это ведомо? – подозрительно осведомился Сфайрат.
– Много лет – десятилетий – мы собирали всё, что могли, об этих артефактах, – пожал плечами маг. – Как всегда, оказалось, что они куда больше, чем просто «два клинка, рождённых ненавистью». Много, много больше.
Дракон поднял бровь. Ирма прижималась к волку и испуганно молчала; белокрылая гарпия озиралась, хмурясь и прищуриваясь. На Сфайрата, надо отдать ей должное, не смотрела.
И первой заговорила именно она – на языке Долины; Ирма обернулась – только тут Клара сообразила, что девчонка, раньше использовавшая только наречие родного Поколя, вполне понимает и родную речь самой чародейки.
Где ж это ты побывать успела и кто ж тебя выучил?!
– Место силы, – произнесла гарпия. Снежно-чистые крылья дрогнули, разворачиваясь, и у Клары невольно ёкнуло сердце – они и впрямь были очень, очень красивы.
Однако дракон не ответил, даже не глянул на белые перья; стоял в тускло поблёскивающей чёрной броне, воронёная сталь сотворена магией.
– Место силы, – кивнул чародей. – Однако, прежде чем мы отправимся дальше, госпожа Клара! Прошу сюда. Вы держитесь, как говорится, на честном слове.
Сфайрат недовольно заворчал.
– Не волнуйтесь, сударь мой дракон. Лекарь моих способностей может сделать всё – или почти всё – не прикасаясь к пациентке. Госпожа Клара!..
На самом деле Клара и впрямь ощущала себя если и не «совсем хорошо», то, пожалуй, «неплохо» – как будто семейная сцена с драконом придала сил.
– Ненадолго, – словно прочитал её мысли Скьёльд. – Очень ненадолго. – Он поддёрнул рукава. – Стойте… нет, лучше сядьте.
Вот это последнее оказалось очень даже кстати. Маг выставил руку, нацелившись в Клару указательным пальцем, принялся чертить прямо в воздухе какие-то руны; охнула Ирма, подняла бровь гарпия, а сама Клара ощутила, как кожа на лбу и щеках начинает гореть.
– Потерпите, дорогая, потерпите. Да, вы правы, я наношу прямо вам на лицо соответствующие символы. Неприятно, да, но придётся немного…
Волна боли окатила Клару, в глазах вспыхнуло пламя. Крик – вопль – тьма – а потом вдруг пламя, огонь вокруг и твёрдые, такие знакомые руки…
– Спокойно, спокойно, господин дракон. Здесь нет бассейна, в котором мы имели удовольствие лечить вас, достопочтенный, поневоле приходится прибегать к острым методам.
Виски морозило, вдыхаемый воздух обжигал холодом, но сознание сделалось ясным, и Клара вдруг ощутила себя совершенно прежней.
Что он с ней сотворил, этот чародей?!
– Госпожа… – прошептала Ирма, осторожно наклоняясь к волшебнице. – Он вас всю изрисовал… А ещё я сказать хотела…
– Ирма, воды, будь любезна, пожалуйста, – резко перебил девочку маг. Та осеклась, ссутулилась, уныло потащилась выполнять приказ.
«Где она тут воды найдёт?» – успела подивиться Клара, однако Ирма справилась – Серко пробежался кругом по зарослям, внезапно замер, уткнувшись носом в землю.
– Тут, – услышала чародейка свою бывшую ученицу.
И чары Ирма наложила ловко, изящно, непринуждённо. Пожалуй, куда лучше многих выпускников Академии в самой Долине.
Вода ударила настоящим фонтаном – Ирма заставила изогнуться подземную жилу.
– Спасибо, дорогая, – сдержанно кивнул Скьёльд. – Непременно, непременно поведаю сестре Соллей о твоих успехах!.. Так, теперь подогреть…
«Да, – с невольным уважением подумала Клара. – Виртуозы эта троица, что ни говори. Можно фыркать, можно завидовать, а можно и просто признать – мастера».
…Скьёльд возился с Кларой долго. Разводил в горячей воде какие-то порошки, заставлял чародейку дышать; исчертил всю её рунами – в том числе и под одеждой; руны эти периодически вспыхивали, чуть не до настоящего ожога, заставляя Клару кривиться и морщиться от боли.
– Ещё немного, ещё чуть-чуть… потерпите, сударыня моя… вот хорошо, вот молодец… Ага! Всё!
И резко уронил руки.
На Клару словно рухнул многопудовый молот. Дыхание пресеклось, перед глазами крутилась многоцветная радуга; зато, когда она смогла наконец разогнуться и еле-еле втянула сквозь судорожно стиснутые зубы немного воздуха – проклятые боль, слабость и головокружение отступили, Клара вновь ощущала себя прежней – совсем-совсем прежней.
«Как это ему так легко всё удалось снять?» – мелькнула мысль.
Однако удалось. Клара повела плечами, бросила взгляд на левую руку – там, где красовался жуткий струп, осталась лишь молодая розовая кожа, словно от почти зажившей раны.
Жаль только, на одежду чары Скьёльда не подействовали.
Сфайрат подозрительно покосился на Клару, на мага, потом вновь на неё.
– Что ты сделал, чародей?
– Всего лишь подлечил вашу супругу, досточтимый дракон. Не «излечил», увы, именно что «под-». Лечение ещё впереди. Как я уже говорил, чтобы спасти её, вампир Ан-Авагар использовал весьма необычные методы. Но пока, госпожа Клара, как вы себя чувствуете?
– Я? Отлично! – Кларе не потребовалось кривить душой. После долгого и мучительного пребывания на грани жизни и смерти как ещё она может себя чувствовать, когда ноги ходят, сила свободно течёт сквозь неё, и для полного счастья не хватает только верной рубиновой шпаги?
– Тогда идёмте. Ибо «нечасто созревает на Отце-Древе Иммельсторн. И есть лишь неделя в году, когда его можно сорвать», – нараспев проговорил Скьёльд. – Но линия его пресеклась; огонь, что сжёг его, не простой. Остались лишь память да тень. Твоя память, госпожа Клара. Ну, идёмте, время дорого.
– Стойте! – гарпия встряхнулась, словно сбрасывая оцепенение и тоже переходя на язык Долины. – Что ты задумал, досточтимый Скьёльд?! Вернуть Мечи в мир? Среди учеников бога Хедина о них ничего не слышали; зато немало слыхали о мечах Молодых Богов, что якобы оставались сокрыты в некоей горе. Зачем тебе эти тени, почтенный?
– Я попросил бы тебя, славная адата, подняться в воздух, как следует оглядеть окрестности, – спокойно, но твёрдо изрёк Скьёльд. – Два мира слились, здесь орудовали – а может, частично орудуют и до сих пор – слуги Неназываемого. Потоки магии изменились; Отец-Древо – естественный якорь, подле него могут держаться самые удивительные существа.
Дракон покосился на гарпию – как показалось Кларе, с известной неприязнью.
– Нет. Что она там сделает? Пусть остаётся здесь. В дозор отправлюсь я.
Миг – и на дороге возникло черночешуйчатое тело, запахло сухим нагретым металлом.
– Ждите здесь! – проревел Сфайрат, взмывая вверх.
Скьёльд пожал плечами.
– Здесь мы ждать, конечно, не станем. Ирма, пускай волка. Сама держись ко мне поближе. Досточтимая адата Гелерра…
«Ага, так вот, значит, как её зовут! Ну и имечко…»
– Прошу тебя, следуй передо мной. Госпожа Клара – займи место сразу у меня за спиной. Идёмте. Да, прямо по этой тропе.
Трудно сказать, что случилось со старым лесом после слияния миров. Однако, окажись тут Тайде, императрица Сеамни Оэктаканн, она бы ничуть не удивилась.
Мусорные  деревья уступили место молодой поросли истинных дерев, поднявшейся, однако, поразительно быстро. Из глубин Друнгского Леса осторожно, не спешно, но вполне заметно выдвигались старые деревья, помнившие расцвет державы Дану.
Алый кружевной венчик Doconni. Куст голубой Auozynn. Сеамни Оэктаканн печально улыбнулась бы своей памяти, памяти рабыни Агаты, служанки в бродячем цирке «Онфима и Онфима».
Но уже поднимались и могучие, несмотря на молодость, стволы настоящих Aerdunne. Друнгский Лес не умер, он возрождался, вольно смешиваясь с человеческими деревьями, – и те и другие казались выше, сильнее, здоровее.
Императрица Оэктаканн улыбаться бы не стала.
…Но дракон Сфайрат, чародейка Хюммель, девочка Ирма Нарви, белокрылая адата Гелерра ничего не знали о Тайде, бывшей Видящей народа Дану. Маг же Скьёльд, если чего и знал, то помалкивал.
Лесные глубины словно сами собой раскрывались пред ними. Друнгский Лес встрепенулся, ожил, точно корни его достигли животворной влаги.
Клара шагала, чувствуя спиной чужие взгляды, – вместе с Друнгом ожили и те, кто сумел дождаться новой зари.
Но хватало одного поворота головы Скьёльда – и жадные гляделки исчезали бесследно.
– Вот оно, – вдруг спокойно и буднично сказал маг. – Отец-Древо.
Им никто не преградил дорогу, никакие страхи, никакие древние стражи; могучие ветви поднимались к летнему солнцу, жадно вбирая лучи и сами словно светясь изнутри.
Стройный ствол, пятиконечные широкие листья, словно дружески протянутые ладони; Клара безошибочно ощущала затаившуюся под корой мощь.
Отец-Древо. Так это здесь, выходит, родился Деревянный Меч?
Клара остановилась. Всё-таки она ожидала чего-то более… грандиозного.
Но перед ними было всё-таки обычное дерево. Да, могучее, раскидистое, словно выросло не в чаще густого леса, а на открытом пространстве. Да, листва его прекрасна – живые смарагды, пронизанные солнцем. Но так – ничего особенного. Ни тебе вершины до небес, ни тебе неохватного ствола, ни толстенных корней, чтоб каждый как хвост дракона.
И никакого Деревянного Меча. Просто масса широко протянувшихся ветвей, просто нежаркая тень под ними.
– Что теперь? – обернулась Клара.
Ирма и её волк застыли, девочка обняла Серко за мохнатую шею. Чем-то она очень-очень напугана…
Сфайрат кружил в небесах над ними, и, по тому, как именно он кружит, Клара понимала – что-то шло не так. Очень сильно не так.
Белокрылая гарпия тоже вдруг сорвалась с места, резко взмыла вверх – красиво взмыла, надо признать, – вспышкой снежных перьев пробила зелёную крышу, заложила крутой вираж.
– Скьёльд?
Однако маг не отвечал – брови сошлись, лоб нахмурен, кулаки сжаты.
Рука Клары зашарила у пояса, невольно отыскивая верную шпагу.
Нашла лишь пустоту.
– Ничего, – сквозь зубы процедил чародей. – Ничего. Начинаем, госпожа Клара. Нам нужна твоя память. Но нет, не та, о которой мы обычно говорим. То, о чём, быть может, забыла ты сама. Ирма! Не стой столбом. Волк пусть сторожит. На этих крылатых надежды мало.
– Это ещё почему? – оскорбилась за мужа Клара. Он, конечно, ревнивец, каких мало, но муж! – Мимо Сфайрата и муха не пролетит!
– Муха-то, может, и не пролетит, – маг сосредоточенно водил руками по воздуху, ни дать ни взять – художник, пишущий незримую картину. – Да только не от мух я беды жду – Ирма! Руны Хейсара ты же проходила?
– Да, господин Скьёльд… – еле слышно отвечала та.
– Тогда начинай. Весь малый круг – отсюда и досюда.
– Я могу помочь?
– Нет, госпожа Клара. Просто стойте и вспоминайте. Вспоминайте Мечи. Так мне будет проще добраться до сути.
Легко сказать – вспоминайте Мечи! То, что она так старалась забыть…
Конечно, троица эта всегда была ей подозрительна. Однако они и впрямь вылечили Зосю, они и впрямь помогли им со Сфайратом. Небескорыстно, конечно же, однако помогли.
Но ведь Мечи сгинули, сгорели, и никакая «память» не способна вернуть их назад. Такое не вышло б и у самого мессира Архимага в пору его расцвета. Можно, наверное, выковать новые клинки, но воссоздать те самые  – не по силам даже богам, какие только есть.
Она не знала, какая мощь вложена в Мечи, какими чарами они управляются. Что толку от её воспоминаний?
Но что, если она откроет этим дорогу чему-то жуткому и совершенно непредставимому?
Она слишком долго была боевым магом Долины, чтобы полностью отбросить подобные сомнения.
Скьёльд, однако, мигом её понял.
– Госпожа Клара!.. Не останавливайтесь!.. Ни в коем случае!..
Чей-то рык – Сфайрат, кто же ещё!
– Отойди от неё!..
Волна тепла и запах разогретого металла – дракон был уже здесь, рядом.
– Господин дракон!.. Вам надо сдержать!..
«Почему я ничего не вижу?!»
Осознание этого рухнуло, словно тяжкий боевой молот.
Перед ней был всё тот же лес, но пустой, она в одиночестве застыла среди зелёной чащи, спокойной, умиротворённой, а звуки и голоса пробивались к ней словно сквозь плотную вату.
«Что ты со мной сделал, маг?!» – хотелось ей крикнуть, однако она понимала, что кричать нет смысла.
Вспоминай Мечи, это единственный путь назад, всплыло холодное понимание.
«Скьёльд!.. Убью!..»
«Это не так-то просто будет сделать. Даже дракону, как говорил тот вампир. Но, госпожа Клара – попытайтесь понять, что мы не хотим вам вреда. Ни вам, ни вашим детям. Напротив, мы сейчас спасаем их всех».
А снаружи уже доносилось невнятное:
– Ой, ой, ой!.. Господин Скьёльд!..
– Ирма! Руны, Ирма!..
Шипящий свист, словно рубят воздух стремительные крылья.
– В круг! В круг, кому говорят!..
Певучий женский голос, похоже, той самой адаты Гелерры.
Приглушённое, далёкое, ненастоящее – на самом деле оно-то как раз и было настоящим, но вернуться к нему Клара не могла. Пока не могла.
«Поторопитесь, госпожа!»
Поторопитесь? Но куда? И что нужно сделать? Там, у них, уже вскипел бой, а она торчит здесь, в каком-то мираже, пялится на мягкую травку да на зелёные листочки, понятия не имея, что нужно сделать!
«Вспоминайте Мечи!»
Широкие ветви склонялись к ней, их едва шевелил лёгкий ветерок. Вокруг никого и ничего.
Меч? Какой Меч? Что ей вообще тут делать?!
Клара редко когда ощущала себя настолько беспомощной.
Отец-Древо терпеливо ждал, как ждал бессчётные века.
А потом Клара услыхала негромкий стон.
Скосила глаза – и увидала тело, распластанное на изумрудной траве, тело, навылет пробитое иззубренным копьём с обломанным древком, – острие вышло из груди, разорвав серебристую кольчугу тонкой работы, с такой силой оно было пущено.
Эльф. Паутинно-тонкие волосы спутаны, испачканы кровью, левая щека разрублена молодецким взмахом секиры. А потом его добили ударом в спину.
Он был ещё жив, когда Клара опустилась над ним, встала на колени, уже понимая, что всё кончено. Жизнь таяла в глазах Перворождённого, предсмертный пот поблёскивал на челе; и заклятие первой помощи, уже готовое сорваться, умерло на кончиках пальцев чародейки.
Вместо этого Клара осторожно закрыла остекленевшие глаза. Обернулась – в трёх шагах застыло ещё одно тело, заметно меньше, тоньше первого. Но – те же золотистые волосы, их светлая пена смешалась с кровью.
Девушка-эльфка, высокие скулы и миндалевидные глаза, в которых стояли слёзы. Из раны на груди выбивается толчками кровь, меж понапрасну прижатыми к месту удара пальцами.
– Аэнна… – лёгкий шёпот, побелевшие губы едва шевелились.
«Госпожа» на одном из эльфьих диалектов.
– Аэнна… отомсти…
Ничего этого нет, с отчаяньем подумала вдруг Клара. Это всё Скьёльд, его работа, это он наводит морок!.. Он хочет, чтобы я возненавидела тех врагов – наверняка гномов – что убили эту пару!..
Однако руки чародейки уже творили то же, что и всегда, когда рядом оказывался раненый. Сила возле Отца-Древа текла легко и свободно, с фаланг волшебницы потекли тонкие струйки белоснежных искорок – ого, мощи так много, что начинаются видимые манифестации чар! – врываясь в рану, тщась стянуть, залатать разорванные жилы, остановить кровотечение, заставить вновь биться угасающее сердце.
Она не думала, морок это или нет; маг всегда исходит от того, что перед ним умирают по-настоящему, и всегда старается помочь. И слава всем богам, если это окажется всего-навсего мороком.
Война, да?.. Война, в которой ей предстоит встать на сторону эльфов?
И возненавидеть их врагов? Тогда Отец-Древо сочтёт её достойной Деревянного Меча?
Слишком просто, Скьёльд!
Боевой Маг Долины ненавидит своих врагов очень, очень редко. Пока тянулись золотые годы молодости и она, Клара Хюммель, принимала заказы – то всегда действовала с разбором.
Если устранить негодного правителя, то должен он быть совсем негоден, а тот, кто платил ей звонкое золото, должен был быть всё-таки лучше. На самом деле лучше.
Вставать на чью бы то ни было сторону в простой войне народов нет смысла. Как правило, движут ими древние обиды, когда уже не докопаешься, «кто первый начал».
Она спасала принцесс от постылых браков, да и принцев тоже. Она помогала пресечь зло, творимое каким-нибудь обезумевшим от крови и власти колдуном (или колдуньей, такое случалось, хоть и реже). Она в конце концов помогала своим Гильдиям.
– Кто на вас напал? – она держала голову эльфийки на коленях, удерживая в фокусе исцеляющие чары.
Если это морок, то очень хороший морок.
– Dverger…
Гномы. Кто бы сомневался.
– И люди. Silfur Herklæði…
Серебряные Латы. Какие ещё «серебряные латы»? Не было в Мельине никаких серебряных лат! Откуда это вообще здесь? Почему не совпадают языки?! Или она, Клара, просто не знает – наречия эльфов, в общем, все схожи, все произошли от одного изначального; конечно, скорее всего, она просто спутала.
Раненая захлебнулась, умолкла, однако чары работали, сердце билось ровнее и сильнее.
Если это морок, то дьявольски близкий к настоящему.
Тёмно-зелёное с серебром одеяние эльфийки мокро от крови; на виске – свежий ожог.
– Dverg. Dverg с оружием, что метало огонь…
Клара покачала головой. Огнём раненую задело, судя по всему, совсем легко. Мечи и копья – вот от чего ей досталось.
– Отомсти, госпожа…
Взгляд золотоволосой начал уплывать, Клара знала это предсмертное выражение.
– Ну уж нет! – сила устремилась с её рук, упрямо заставляя сердце биться. – Где вы бились? Здесь? Почему вокруг ничего не…
Клара осеклась.
Вокруг разливался серый туман, и в нём виднелись смутные фигуры сражавшихся. Шагал вперёд сплошной строй латников – тех самых Silfur Herklæði, – напирая на рассыпанные эльфийские цепи лучников. А сбоку торопился ещё один отряд, донельзя странный, – гном во главе, а за ним какие-то коротышки, вроде как гоблины.
Но вот это точно было видением!..
Подул ветер, заколыхались мглистые занавесы; исчезли туманы и образы, осталась тяжело раненная эльфийка на руках.
– Аэнна… молю… отомсти за нас… или… хотя бы… Gefðu mér… tré útibú…
«Дай мне ветвь древа», – поняла Клара.
Последнее желание умирающей должно быть исполнено. Даже если ты подозреваешь, что это морок.
Чародейка потянулась – и ветвь Отца-Древа словно сама собой склонилась к ней. Ничего не пришлось даже ломать – живая зелёная ветка, одетая листвой, бесшумно отделилась, сама легла в руку.
Осталось только передать её эльфийке.
Губы её дрогнули, складываясь в странную полуулыбку, и в тот же миг Клара ощутила, как её заклятия перестают действовать.
Девушка-эльф вытянулась, вздрогнула и замерла с легким вздохом. Руки её сжимали эфес Деревянного Меча.
Клара содрогнулась, отпрянула. От клинка катилась волна ненависти – ко всему живому.
Он? Это он, Иммельсторн?..
Ветер зашумел сильнее, солнечный свет померк, и только теперь Клара ощутила, как откуда-то извне к ней вновь начинают пробиваться звуки.
Там кипел бой.
«Скорее, госпожа!.. Мы ещё успеем!..»
– Успеем что?! – крикнула она в пространство.
«Спасти… твоих… детей!» – кажется, Скьёльд задыхается.
– Что?!
«Ты… думала… их… никто… не… выследит?!»
Да, думала, мелькнуло смятенное. Но не лжёт ли этот лысый маг с вытатуированными драконами?!
«Возьми… меч!»
Клара повиновалась. И в тот же миг видения хлынули вновь, со всех сторон, и она содрогнулась – ей явилось Упорядоченное, тропа, что уверенно вела к тому самому миру, закрытому, не интересному чародеям, где она оставила Чаргоса, и близнецов, и Зосю.
Волшебница похолодела. Или Скьёльд сумел извлечь это из её памяти?!
«Не только мы осознаём, насколько важны Мечи, госпожа Клара. Не только мы поняли, что ты одна способна вернуть их в Упорядоченное. Не только у нас есть планы их использовать – только мы собираемся защитить Сущее, а они – напротив, добить».
– Кто «они»?! И что делать?!
«Они… разные. В том числе и Молодые Боги. Ямерт с компанией. Помнится, ты заключила некую сделку?.. Как раз насчёт Мечей?..»
– Я не заключала!.. То есть не с ними!..
«Неважно. Кто бы ни прикрывался обличьем Ямерта, сейчас он, Молодой Бог, вправе требовать своего. И он знает, где ты спрятала детей, Клара».
– Как?! – простонала чародейка.
«Возьми Иммельсторн. И… возвращайся, если не хочешь овдоветь раньше времени», – закончил маг сухим смешком.
Клара в ярости сжала кулаки.
Ничего не поделаешь. Троица во главе с Кором Двейном знает, где Чаргос и остальные; Ямерт или не Ямерт, Молодые Боги или там Старые, но шантажировать её теперь можно.
И она сделает всё, потому что пожертвовать детьми не способна.
Хотя, наверное, истинный боевой маг должен был бы поступить именно так.
Что ж, значит, она не истинный. Видать, недаром покинула и Гильдию, и вообще Долину.
Клара крепко зажмурилась.
И вырвала Иммельсторн из ещё не успевших остыть рук эльфийки.

Глава 5
Фредегар, Робин и Фиделис

…Мёртвый город Хедебю с застывшим смарагдовым куполом оставался позади. Лекарь Фиделис, однако, не торопился – вместе с невысокликами Фредегаром и Робином он обходил окрестности, ближние деревни и хутора, куда набились сейчас успевшие выбраться из города люди.
Кто-то рыдал. Кто-то сидел, обхватив голову руками, не отвечая, словно провалившись в беспамятство. Плакали дети, мычала скотина, кто-то бранился, кто-то кого-то проклинал, кто-то молился. Угрюмые поселяне, озлобленные, с вилами и дрекольем отгоняли от зажиточных дворов растерянных, бледных горожан.
– Куды прёсся! Куды, грят тябе?! Нету местов, как есть нету! И в горницах, и в подклети, и в амбаре, и в сараях, и на сеннике – всюду ваш брат!
На Фиделиса и половинчиков не то чтобы косились – не до них было в единый день лишившимся всего имущества – но посматривали, и не слишком благожелательно. Кой у кого глаза вспыхивали жадностью при виде добрых плащей, богатых поясов да плотно набитых заплечных мешков Фредегара с Робином; кое-кто с непонятной злобой пялился на Фиделиса, скорбного, но спокойного.
– Сейчас небось вылечит кого, – шепнул Робин товарищу. – Вылечит, нас тут на руках носить станут…
– Может, и вылечу, – невесть как, но лекарь услыхал сказанное. – Только на руках носить не будут, да и ни к чему это. Он, Спаситель, являясь, всегда творит чудеса…
– Какие ж то чудеса? – пожал плечами Роб. – Магия. Сильная, да, но магия.
– Магия? – прищурился Фиделис. – А что ж тогда, по-твоему, добрый половинчик, будет чудом?
– Ничего, – опередил собрата Фредегар. – Чудес не бывает. Бывает магия, и бывают маги: те, кто умеет использовать силу. Спаситель очень силён, вот и всё.
– Вы разве забыли, что не только в магии Его сила? – огорчился Фиделис.
– Не забыли, – буркнул Роб, глядя, как дородная большуха здоровенным ухватом гнала от ворот прочь семейство плохо одетых бежан, скорее всего – подсобников у зажиточного ремесленника. – В вере, что «придёт и спасёт». От всего. А уж что там что умножает – сила веру иль вера силу, – то не ведал даже сам Аэтерос.
Фиделис лишь головой покачал.
Оба невысоклика держали оружие в ножнах, готовые, в случае чего, дать отпор иными средствами, магическими; вокруг творилось невесть что, и первым позывом их, учеников великого бога Хедина, было «навести порядок»: чтобы с претерпевшими делились, чтобы бежавших от невиданного бедствия пускали бы на постой, если не в дома, то хотя б в сараи, где тоже есть крыша над головой.
– Нет, друзья, – Фиделис словно слышал их мысли. – Поможем сейчас одному – потеряем время, нужное, чтобы помочь тысяче.
– Как-то странно ты говоришь, – пожал плечами Фредегар. – Не так учил нас Аэтерос, да и сам ты – забыл? – совсем иное рёк. Что пойдём мы градами и весями Хьёрварда, уча, как надо. Нет? Спутал я всё?
Фроки говорил, сердито сощурясь, он и в самом деле не понимал этого их загадочного спутника, невесть откуда взявшегося и невесть что замышляющего.
– Я объясню, – кротко кивнул лекарь. – Здесь сейчас беда, но я вижу, что даже она пока не открыла людям глаза. Им слишком больно, и нужны тут не слова, а дела.
– Разве не делами собирались мы заняться? – нахмурился и Робин.
– Мы займёмся, – согласился Фиделис. – Но я чувствую, что зашевелились и иные силы, не дерзавшие высунуться, пока Спаситель орудовал в Хьёрварде. Да и вообще державшиеся в тени.
Его перебили вдруг взлетевшие к серому небу жуткие вопли из-за ближайших домов и бревенчатых тынов.
Вылетела простоволосая молодка, прижимая к груди младенца; за длинную юбку цеплялся малыш постарше. Следом, пятясь, – трое мужиков, выставивших колья, но всё равно – отступавших.
А на них надвигался костец, пошатываясь, но уверенно вытягивая когтистые лапы, на которых не осталось никакой плоти, одна лишь белизна скелета.
И не просто скелета. Неведомые чары успели его изменить, а может, он таким и был создан: раза в полтора выше, череп словно пивная бочка, и три глазницы – третья прямо посреди лба. Руки-лапы с двумя локтевыми суставами каждая, длиннющие ладони и пальцы.
И вымазанный свежей кровью раззявленный мёртвый рот.
Откуда он тут взялся? Или сила Спасителя эхом отозвалась и на относительно дальних погостах?
Оба невысоклика встретили врага, как и положено ученикам всесильного Аэтероса. Фроки упал на одно колено, мигом растянув лук до плеча; Роб сложил пальцы отверзающим жестом – силы здесь было много, но до сих пор мятущейся, никак не могущей успокоиться после схватки со Спасителем.
Костец пошатнулся, словно налетев на незримую стену; задёргался, тыча костяными кулаками в преграду, однако быстро сообразил, что делать: между когтями его засверкали ало-голубоватые искры, словно точильный круг коснулся металла.
– Да кто ж в тебя ещё и это вложил?! – не удержался Фредегар, отпуская тетиву.
Он, само собой, не промахнулся. Стрела вошла точно в третью глазницу посреди лба твари, там, где мерцал мрачный зеленоватый отсвет; наконечник вспыхнул ещё в полёте, рассыпаясь серой пылью, но горящее древко ударило, куда и следовало.
Череп неупокоенного взорвался изнутри, разлетелся облаком острых костяных осколков; остался торчать лишь острый позвонок.
Правда, саму тварь это нимало не смутило. Она продолжала драть когтями расходящийся щит, так что у державшего отпорное заклинание Роба на висках проступил обильный пот.
Мужики с кольями заозирались, заметив наконец подоспевшую помощь, приободрились, встали, упёршись, нагнули колья.
Костец, однако, не обращал на них никакого внимания, мигом сообразив, кто главный враг. Воздвигнутый Робом щит распался, сделав своё дело; Фроки был готов со второй начарованной стрелой – она взорвалась у костеца в бедренном суставе, нога отлетела было, однако монстр ловко поймал её, опёрся, как на костыль.
– Крепок, однако, – Фроки сплюнул, наложил третью стрелу. – Давай, Роб, укладываем его!..
– Погодите, – Фиделис шагнул навстречу костецу. Широко развёл безоружные руки, словно норовя обнять чудовище; неупокоенный качнулся в сторону, оттолкнулся оторванной ногой, протянул лапы…
Лекарь вдруг оказался рядом с ним, вскинул руку – четыре пальца плотно прижаты один к другому – и молниеносным, неразличимым движением коснулся ими костецовой груди там, где полагалось пребывать сердцу.
И Фредегара, и Робина словно стегнуло призрачным кнутом; острый укол силы от темени до пяток; костец пошатнулся, выронил служившую подпоркой собственную ногу, уронил лапы. Безголовый торс ещё какое-то время стоял, балансируя, а потом с глухим треском обрушился грудой додревних костей.
Фиделис разом обмяк, ссутулися, голова его упала на грудь. Казалось, он сам едва удерживается, чтобы не свалиться рядом с упокоенным монстром.
И трое мужиков, и молодка с детишками – все глядели на лекаря, разинув рты. А потом дружно повалились на колени.
Фроки и Роб бросились к своему спутнику; лекарь дышал мелко и трудно.
– Что это? Это что было?!.
– Это… – едва выдохнул Фиделис, – была чистая сила. Так, братцы, нельзя. Один раз я его остановлю, а потом…
– Кого «его»?! Да мы б его и так завалили! – не выдержал Фроки.
– Не в твари этой несчастной дело… – Фиделис покосился на мёртво белеющие кости. – Будит их Спаситель. Продолжает будить. Сам-то заперт, да сила, Им принесённая, так и продолжает буйствовать…
– Так ты Его, значит, останавливал?
– Кого ж ещё, добрый мой Фроки? С обычными неупокоенными я куда легче справляюсь, чему ты сам свидетелем являлся.
Половинчики переглянулись.
– Так Он продолжает погосты поднимать?
– Не сразу, дружище Роб, не сразу. Но поднимать будет. Вижу теперь, что так просто Его не запрёшь.
Фроки оглянулся – молодка так и стояла на коленях, а вот трое мужиков, побросав колья, уже взахлеб, но и вполголоса, пересказывали случившееся всем, кто хотел их слушать, а желающих набиралось немало.
Лекарь поглядел на сгрудившуюся толпу, вздохнул, словно предстояло ему что-то донельзя неприятное.
Поднял руку – тишина воцарилась враз.
– Сестры и братья, беда велика, враг силён. Да-да, враг рода нашего, враг жизни нашей, и тем он страшен, что являлся под личиной друга.
Люди растерянно толпились, хлопали глазами, недоумённо открывали рты.
– Никто не поможет, кроме вас самих. Никто не спасёт, кроме вас самих. Этого вот костеца я, в меру слабых сил своих, упокоил. Но я один. И друзья мои – славные невысоклики – их двое всего. Не защитим, всюду не поспеем.
Сдвинулись брови, нахмурились лбы. Недоумённые взгляды – совсем не то ждали они, совсем не то…
– Думаете, другой к вам явится, с небес спустится, и всё? – говорил Фиделис негромко, внешне безо всякого напора и чуть ли не печально. – Нет, сёстры мои с братьями. Вот уложили мы чудовище. А коль разом ещё одно явилось бы, на другом конце, куда б мы не успели? На другого надейся, да сам не плошай. А, знаю, знаю, скажете вы мне – мол, ты, видать, сильномогучий чародей, ты нас защищай от бед да от напастей, а уж мы тебе – за ценой не постоим, в общем.
– А как же и́наче-то?! – выкрикнул кто-то.
– А вот так. Берите колы, братья, берите. Сила – она, думаете, у чародеев да колдунов только? Нет, в вас она, и куда бо́льшая. Коль друг за друга стоять будете, как поистине за родного своего брата, или сестру, или родителей, или детей малых. Коль не в глотки вцепляться, а руку протянуть. Кто падает – того удержи. Сколько себя помню, где так жили, где так держались – никакие погосты не оживали, да и Спаситель зла такого не творил.
– Та разве Он – зло?! – вновь выкрик.
– Зло, – негромко и серьёзно (но все услыхали) отозвался Фиделис. – Сами судите, сёстры и братья – разве ж так от беды спасают? Коль я человека из огня вытаскиваю – справляюсь ли я, не крал ли он когда чего, иль не желал ли, о ужас, жены своего ближнего?
По народу прокатился короткий смех, поднялись головы, развернулись плечи.
– Вот как есть говорю вам, – голос лекаря окреп, осильнел. – Сами видели, да, есть у меня сила. Довелось мне постранствовать и занебесными путями, на кои одним магам вход не заказан. Знаю – помогаешь, так помогай, расписок долговых не раздавая. Спасаешь кого – спасай, просто потому что люди мы, не звери, да что я на тварей лесных наговариваю! – и они тоже своих в беде не бросают!.. Можно страхом заставить зла не творить, не красть, не лиходействовать – а вот страхом заставить добро творить ни у кого ещё не получалось!..
Лекаря слушали. Глядели неотрывно, не сводя глаз; щёки румяные и морщинистые, гладкие девичьи подбородки и заросшие седыми бородами у стариков; брови смоляные или кустистые, волосы – у кого заплетены в косы, у кого – висят белесыми космами, прореженные возрастом.
Но смотрели и слушали все, от мала до велика.
– Но довольно об этом. Мужи! Не думайте, что колы с дубинами – плохое оружие. Против неупокоенных, если разобраться, нет ничего лучше.
– Да как же мы супротив?!
– А вот так. Они на вас – вы на них. Колом его в грудину, рёбра круши, дубиной – черепа дроби, ноги подбивай!.. Один за всех, все за одного – поодиночке не спастись, не укрыться, и никаких магов на вас не хватит!.. И не убежать – костяки ходячие усталости не знают, на след ваш встав, день и ночь шагать будут, вас загонят, пока от бессилья не свалитесь!.. А тогда уже настигнут и сожрут, разорвут, кишочки ваши на цельную версту растянут!..
Простые как будто бы слова возымели действие. Народ задвигался, кто-то крикнул, что знает, где ненужный плетень, который разобрать можно; дело закипело.
Многие, однако, жались к Фиделису, глядя на него с жадным, неутолимым любопытством, к которому, однако, примешивался и страх.
Невысоклики переглянулись. Поселяне, конечно, далеко не всегда разбегались перед неупокоенными; случалось, бились, стояли крепко, но кончалось это по большей части плохо – ходячих мертвяков упокаивать должны были такие, как Фроки и Роб, никак не простые селяне, похватавшие какое ни есть оружие.
Но сейчас половинчики молчали. Лекарь Фиделис говорил со столпившимися вокруг него, говорил простыми, понятными словами, проговаривал азбучные истины, но почему-то именно у него они звучали свежо, незатёрто, убедительно – как будто и впрямь сила крылась в каждом из этих мужиков.
Теперь они шли по селению уже единым целым кулаком, к которому примыкали всё новые и новые люди. Фиделис торопился.
– Сами, только сами можете себя оборонить. Только сами можете в себе добро отыскать. А нам в дорогу пора – сколько ещё тех мест вокруг Хедебю и Бирки, где погосты ожить могут!..
…Они уходили, провожаемые благословениями. Пони для невысокликов, верховая лошадь для лекаря и ещё одна – под вьюками.
Дорога предстояла дальняя.

* * *

– Фроки! Эй, Фроки!..
– Ну, чего тебе? Спи давай! У меня задница вся от седла ноет, а чуть свет – снова в путь!
Ночное небо над ними было темно и непроглядно, холодный ветер мчал с полуночи, обрывал стремительно желтевшие листья, словно заточённый под зелёным куполом посреди разорённого Хедебю Спаситель вытягивал из окрестных земель тепло и жизнь.
– Как он это делает?
Фредегар завозился по другую сторону едва тлевшего походного костра.
– Как делает, как делает… Что я тебе, Аэтерос? Надежду даёт, уверенность в себе внушает. Лечит, но без особенных чудес. Мёртвых не воскрешает…
– А младенца того забыл?
Курчавая голова Фроки нырнула под походное одеяло.
– Ничего я не забыл, Роб. Не знаю, что тебе ответить. Спроси у него сам.
– Зря спорите, друзья, – раздалось спокойное с другого бока. Лекарь Фиделис тоже поднялся. – Я секретов не держу. Нет их у меня. Говорю правду, сладкими сказками не убаюкиваю. Люди это чувствуют – наслушались вранья-то.
Половинчики переглянулись.
– Да не стесняйтесь вы, – их спутник пошевелил здоровенный комель дерева, кормивший их костёр всю длинную ночь. – Вы – спутники и соратники великого бога Хедина, он вас учил всё подвергать сомнению, вот вы и подвергаете. Я не в обиде. С младенцем тем всё не так уж сложно было. Другие над ним потрудились, они за меня всю работу сделали. А просто так человека умершего я к жизни не верну, нет, друзья мои, не верну. Спаситель – Он может, да, коль душа Ему досталась. А я не Он. Вот и весь сказ.
Огонь оживился в костре, золотые искры взлетели к тёмному небосклону. Лекарь вздохнул, сел, протянул к пламени руки.
– Они всё равно не бойцы, – сказал вдруг Роб. – Не выстоять им, коль неупокоенные и впрямь нагрянут. Никак. Иначе не были б мы нужны. Иначе сами бы справлялись.
Фиделис кивнул, зябко повёл плечами, плотнее закутался в плащ.
– Справедливо, мой добрый невысоклик, но только на первый взгляд. Чем ты отличаешься от этих поселян, как думаешь?
– Ха! – искренне возмутился половинчик. – Как это «чем»?! Я – маг! Ученик великого бога Хедина! Самолично им отобранный!
– А они, значит, нет? – с лёгкой иронией осведомился лекарь.
– Они – нет, – твёрдо сказал Роб. – Не все могут быть магами. Далеко не все.
– Ошибаешься, – негромко возразил Фиделис. – Магия – это жизнь. Магами могут быть все.
– Слышали, слышали, – вступил Фредегар. – Мол, коль сила, сквозь миры текущая, даёт жизнь, то каждый живущий её и использовать может. Много таких было, кто стремился «всех смертных чародеями сделать». Чушь это и чепуха, прости, досточтимый Фиделис. Даже ходить-то не у всех получается, даже говорить. А ты – мол, «магами могут быть все…»
– Такими, как вы, друзья – не все, – лекарь не спорил, но говорил с неколебимой уверенностью. – А вот теми, в коих магия пробуждается на правое дело, на спасение других, не себя; теми, в ком сила оживает, когда бьются за добро, за справедливость, когда слабых защищают, когда сирых обороняют – вот теми могут и впрямь все.
– Погоди, – развёл руками Роб. – А чары знать? Заклинания? Учиться силу использовать? И руны, и знаки, и символы, и жесты, и фигуры, и ещё много-много чего?
– Это – ваше, – не запнулся Фиделис. – А тем, коих вы зовёте «простыми смертными», – отвага, доблесть, честь. И вера – в себя. В собственную правоту. Способность отличить чёрное от белого. Не потому, что одно плохое, а другое – нет. Просто отличить. Не путать.
– Этим ты от Спасителя и отличаешься?
– Этим и отличаюсь, добрый мой Роб. Разве ты сам не видишь? Этому и учу. И учить буду. Времени у нас мало, но ничего, купол пока что Спасителя держит.
– Держит-то он держит, – пробормотал Фредегар, выпрямляясь; на ладони половинчика дрожал и танцевал под холодным ветром узкий язычок голубоватого пламени. – Так и знал. Кто-то рядом с силой балуется. Не зря у меня под левой лопаткой чесалось, есть там место такое чувствительное – как засвербит, так точно – рядом чародей.
Робин тоже поднялся, мягко, спокойно, как положено истинному ученику великого Хедина. Невысоклики были готовы – Фроки сжал кулак, загасив пламенный язычок, и потащил из саадака лук.
Ударили в ночи копыта, звук их разнёсся далеко, конь заржал.
Половинчики действовали, как хорошо отлаженный механизм, – Фредегар отшагнул в сторону, к кустам, упал на одно колено, вздёрнул плащ, совершенно растворяясь в сумраке, сливаясь с зарослями; Робин сдвинулся в другую сторону, как бы на середину дороги, застыл там, однако застыл так, что и его совершенно не стало видно, хотя торчал он, как говорится, «прямо перед носом».
И только лекарь Фиделис не пошевелился, так и остался греть руки над костром.
Шаги в ночи. Нарочито громкие. Шорох плаща, тоже нарочитый.
– Эй, почтенные!
Мягкий голос. Женский, но под мелодичными переливами прячется сила.
– Садись к нашему костру, почтенная, – не моргнув глазом ответил Фиделис.
И сделал что-то – пламя вдруг взвилось, загудело, освещая тракт, ракитник вокруг, вырвало из темноты едва спешившуюся всадницу.
Взмах широкой полой плаща; конь шёл следом за ней, словно на привязи.
Фредегар с Робом не шелохнулись, не дрогнули.
Отблески пламени заиграли на изукрашенной рукояти меча, на причудливо сплетённом из серебряных нитей поясе. Небольшая рука в перчатке с раструбом коснулась эфеса, словно давая понять – я начеку, меня так просто не возьмёшь.
– Имею ли я честь лицезреть удивительного лекаря Фиделиса, чьи дела, более похожие на чудеса, прославили его на весь Хедебю и окрестности?
– Фиделис – моё имя, – кивнул лекарь. – Что же до чудес… чудеса – не моё ремесло, почтенная. Ежели потребны именно чудеса, то тогда, боюсь, тебе нужен какой-то другой Фиделис.
– Если это ты излечивал страждущих в Хедебю, то я ищу именно тебя, – наездница подходила всё ближе, едва не налетев на недвижно застывшего Роба, но именно что не налетев, – глаза её смотрели как бы сквозь половинчика.
– Ты пришла позвать меня к недужному? Я готов, – поднялся лекарь.
– К недужному? О да, – криво усмехнулась гостья. – Только недужен не кто-то один.
– А имя твоё, Перворождённая?
Вновь усмешка.
– Сразу видно, что ты издалека, почтенный, хотя с удивительной ловкостью изъясняешься на всеобщем. Я не «перворождённая». Айвли моё имя, Айвли-оружейница из Альвланда; и я хотела позвать тебя к моему недужному миру.
…Фредегар с Робом так и оставались незримы, скрыты, неподвижны. Айвли, устроившаяся возле костра, никак не выказала своего удивления, что ещё два явно нагретых места на бивуаке пустуют.
– Я уже врачую его, твой мир, – Фиделис словно и ничуть не удивился её словам.
Тонкая бровь альвийки дрогнула.
– Ты ни о чём не хочешь спросить, почтенный? Кто я, как нашла тебя, о чём хочу просить?
– Сейчас чайник поставлю, – лекарь достал закопчённую посудину, где ещё оставалась вода, пристроил её на треноге. – Я думаю, ты сама скажешь мне то, что хочешь сказать, досточтимая. До прочего же мне дела нет. А, ну да – твоя сила. Ты ждёшь, когда я оценю; я оценил, поверь. Она велика, как велики и познания, и таланты. Но всё перекрывается чёрной болью. Ты отдалась отчаянью, прекрасная Айвли. Отчаянью, что так несвойственно Перворождённым.
– Я не Перворождённая, – упрямо повторила она. – Я – альвийка, а не эльфка!..
– Различие, не содержащее различия, уже тем самым не различие, – пожал плечами лекарь. – Станем ли мы обсуждать твоё происхождение, альвийка Айвли, или ты поведаешь мне, зачем отыскивала меня?
И вновь протянул руки к огню.
– Я ощутила, как мир рушится, – невидяще глядя в пламя, проговорила оружейница. – Ощутила в тот миг, когда Он вступил в Хьёрвард. Всё содрогнулось, всё зашаталось, все сферы небесные и все подгорные пути, все корни континентов, все лежбища океанов. А я в это время всё искала и искала ответы…
Лекарь внезапно протянул руку, сжал её тонкое запястье, призакрыл глаза, словно к чему-то прислушиваясь.
– Ответы искала не ты. Ответы искала твоя боль, она овладела тобой, стала управлять и делами, и помыслами.
– Да! – вдруг со страстью выкрикнула она, зло выдёргивая руку. – Она! Боль! Но – нет, я не о том, не о том!.. – Кулаки сжались. – Я ощутила явление Спасителя. И затем ощутила то, что Он… что Он – недвижим, неподвижен, не может стронуться с места. Не помня себя, вскочила в седло, помчалась – я понимала, что случилось невероятное, немыслимое; и даже боль моя отступила, примолкла, уже не рвала меня так изнутри…
– Ты лишилась дорогого тебе, – тихо, с сочувствием проговорил лекарь. – Дорогого настолько, что без него вся жизнь твоя потеряла смысл, сколь бы ты ни твердила себе обратного.
– Тебе нет смысла лгать, удивительный странник, – она попыталась улыбнуться, но вышла только кривая усмешка. – Я рада, что отыскала тебя. До глубин сердца рада.
– Любовь твоя поистине велика, – медленно, словно вглядываясь в туманную бездну. – И к миру, и к потерянному тобой человеку. Ты разрываешься, ты хочешь спасти обоих, и величайший твой страх, что одним придётся пожертвовать.
– Мой страх – моё дело!.. – она пыталась собраться. – Нет, лекарь. Уже по дороге в Хедебю я слышала разносящиеся быстрее лесного пожара вести. Рассказы о тебе. Сказки. Невероятности. И я поняла – если не ты, то и никто.
– Хорошо, – мягко перебил её Фиделис. – Ты сейчас расскажешь всё – мне и моим спутникам, коим уже хватит сидеть в засаде. Ты не враг нам, оружейница Айвли.
– Друзьям? – вздрогнула она. – В засаде?
– В засаде, в засаде, – проворчал Фроки, вставая и откидывая плащ. – Фредегар, досточтимая, к вашим услугам.
– Робин, почтенная, – к вашим, – Роб возник прямо посреди дороги, словно сбросив заклятие невидимости.
Альвийке понадобилась вся воля, чтобы не выказать растерянности.
– Не обижайся на моих друзей, – Фиделис примирительно развёл руками. – И да, они ученики великого бога Хедина, если это имеет какое-то значение.
– Имеет ли это значение?! – так и вскинулась Айвли. – Это поистине перст судьбы! Ибо я, я… я искала великого Хедина, искала с его адептами, искала всеми силами и не могла отыскать!.. Он, он исчез из нашего мира, исчез, появился и вновь исчез, да так, что все поклоняющиеся ему ощутили жуткую, страшную пустоту – его словно бы не стало; не стало совсем, и на это место – поднялся Спаситель!..
Голос её сорвался, тонкие ладони закрыли лицо, облитые плащом плечи вздрогнули.
Половинчики переглянулись. Что она такое несёт? Кто она вообще такая?
– Ты искала великого бога Хедина и не нашла его, – осторожно, негромко, и впрямь, как лекарь с тяжелобольным, заговорил Фиделис. – Однако разве можешь ты сказать, что всегда знала, где и как…
– Да! – перебила она, яростно бросив вниз руки, словно собственные ладони жгли ей лицо. – Я знала! Всегда знала! Что он есть, что он здесь, что, хоть он и далеко, и не со мной – однако он жив и дышит, что сердце его бьётся. Я знала всегда, потому что – потому что – любила его! И люблю!..
Последние слова она уже выкрикивала.
Фредегар с Робом уставились на Айвли, разинув рты. Что? Она – любит Аэтероса?! Но – как так? Учителя можно любить – как великого бога, как наставника, как угодно, но она-то любила его явно иначе!..
– Его не стало. Один раз – и я кинулась к тем, кто утверждает, что поклоняются ему, что им ведомы его пути. Мы искали, искали и искали, долго, и потом пришёл успех. Но сейчас – Хедина нет и пустота, возникшая вместо него, заполняется Спасителем.
– Спаситель пленён, – буркнул Фроки.
– Ненадолго, – губы её дрожали и кривились, словно она готова была вот-вот заплакать. – Он вырвется. Рано или поздно, но вырвется.
– Когда это случится, мы уже будем готовы, – с прежней мягкостью сказал Фиделис. – Пусть это не заботит тебя, прекрасная.
– Я была в Хедебю. Я видела, что вы сотворили. – Её трясло. – Это великое чародейство, невиданные заклятия. И это сделал ты, именующий себя Фиделисом.
– Это сделали многие, – осторожно заметил лекарь. – Ты не понимаешь, бедная Айвли. Тебе кажется, что великие маги и волшебники правят мирами, а это совсем не так.
– Неважно. Неважно, Фиделис. Ты понял, что без бога Хедина, без него, стоящего во главе, корабли Упорядоченного несёт прямо на скалы Хаоса, и нет больше рулевого, способного отвернуть?
– Перворождённые – или не отличающиеся от них, – поспешно поправился лекарь, видя гневно сдвинувшиеся брови альвийки, – обожают витиевато выражаться. Нет, прекрасная Айвли, ничего подобного я не «понял». Я слышал о богах Хедине и Ракоте, мне ведомо, что они, в общем, благи и не желают никому сознательного зла, напротив, они так же противостоят Спасителю, как и я. Но думаю я сейчас не о них.
– А я – о них! – запальчиво перебила Айвли. – Вернее, о нём. Я поняла, что ты творишь, лекарь, ободряешь людей, а не запугиваешь; заставляешь поверить в себя, а не в какую-то иную силу, что придёт и спасёт. Я не так много услышала, но, поверь, большего мне и не надо. Однако ты забываешь – именно великий Хедин держал в равновесии сущее. Именно он сдерживал не только Спасителя – но множество иных, может, не столь могущественных, но не менее зловредных. Ты видишь лишь одного врага – а великий Хедин помнил их всех. И всем противостоял. А теперь он пропал и, и… – голос её задрожал, прервался.
– И враги эти вырвались на волю, – мрачно докончил Робин. – Угу, точно. Мы едва-едва Обетованное от них отстояли.
– У меня нет бесчисленных армий, – развёл руками Фиделис. – Слово – моё оружие, прости за банальность. Да, я могу упокоить мертвяка. Одного – не всех в округе и уж, конечно, не во всём Хьёрварде. Смертные должны сделать это сами. За них не сделает никто – нет столько «настоящих чародеев» поблизости. Нет такой силы, что и впрямь «защитит и спасёт».
– Оставим этот спор, – глухо выговорила Айвли. – Мне нужна помощь, лекарь. Богу Хедину нужна помощь.
– Как же я могу ему помочь? – Фиделис вздохнул с искренним огорчением. – У нас есть куда более срочные дела. Спаситель заперт, но…
– Ты очень хорошо его запер, – прервала лекаря альвийка. – Неупокоенные будут, но ты прав, нельзя гоняться за каждым из них. Идём, прошу тебя, идём!
– Куда?
– К храму великого Хедина. Ты ведь собирался учить, коль «слово – моё оружие», так? Вот и будешь учить по дороге. А ходячих скелетов на всех хватит, помяни моё слово.
– Что скажете, друзья? – Фиделис взглянул на половинчиков. – Вы, как-никак, ученики того самого бога Хедина.
– Я бы согласился, – медленно, осторожно ответил Фредегар. – Хоть и не верю, что Аэтерос мог бы куда-то… пропасть. Но, в самом деле, досточтимый, – ты собирался учить по градам и весям Хьёрварда – так не всё ли равно, куда именно мы направимся сначала? На пути нашем хватит селений. Да и погостов – почтенная оружейница права. Я бы доверился ей.
Роб молча кивнул.
– Хорошо, – не стал спорить и лекарь. – Слово звучит там, где звучит. А мертвяков – вы правы – на наш век хватит.

* * *

Путь от окрестностей Хедебю до гор, где притаился тот самый полутайный храм великого Хедина, был не слишком близок, да и спешить у путников не получалось.
Потому что сила заточённого Спасителя и в самом деле растекалась по окрестным землям, подобно незримому яду.
И очередной разупокоенный погост им встретился уже через день.
Сперва заполнился бегущими перепуганными селянами тракт; кто-то рыдал, кто-то трясся, кто-то кое-как придерживал сваленное на возы добро и посаженных сверху детей.
Все бежали. Никто и не думал драться.
– Сто-ой! – оказалось, голос у Фиделиса может звучать и сильно, и даже грозно. – Стой, люди добрые! От чего бежим, что за беда впереди?
– Мертвяки! – рявкнул прямо в лицо лекарю здоровенный – косая сажень в плечах – бородач. – Из могил повылазили! Хельгу малую порвали! И ещё Олафа, и Канута, и ещё…
– И вы бежите? – подала коня вперёд альвийка.
– Порвали ж, грят тебе! – поддержал бородача другой мужичок – низенький и лысый. – И всех порвут, коль не утечь!..
– Ну, утекайте, коль на то ваша вольная воля, – пожал плечами лекарь. – А мы пойдём село ваше отстаивать. Хорошее-то, чай, село? Большое, привольное, с угодьями добрыми?
– Да лучше и не сыскать! – вдруг отозвалась девушка в платке возле переднего воза. Она единственная из всех сжимала испытанные вилы, словно собираясь драться прямо здесь и сейчас.
– А коль не сыскать – поворачивай. Поворачивай, кто хочет, чтобы оно так и осталось, – твёрдости Фиделиса позавидовал бы сейчас иной военный вождь.
– Куды?! Куда поворачивать-то? – взревел бородач. – Мертвяки ж, грю тебе!.. А ну, прочь, путь отвори, покуда с коняшек-то вас не ссадили!.. Нам коняги сгодятся, как есть сгодятся!
– Да я тебе!.. – задохнулась от ярости Айвли. Оба невысоклика разом подобрались, готовясь чарами – нет, не перебить, конечно же, но раскидать с дороги дерзких, однако Фиделис лишь пожал плечами и спешился, протягивая поводья бородачу.
– Вот и славно. Подержи-ка коня моего, храбрец, покуда мы с остальными мертвякам укорот дадим. Вот ты, – он указал на девушку с вилами, – пойдёшь со мной? Родное село отбивать?
Она взглянула было, вскинула голову, открыто и смело, тряхнула выбившейся на волю косой:
– А пойду! Вот возьму и пойду!..
Фроки прищурился – да, так и есть. В девушке дремала сила. Небольшая, пока ещё ею не осознанная, но дремала.
– Спятила, Ульфика?! – накинулись на неё соседи.
– Она не спятила. – Фиделис бестрепетно шагнул в толпу разозлённых, взбудораженных людей. – И вы не спятили, не струсили. Вам просто сказали, что от мертвяков можно только бежать, вот вы и бежите. А так-то – вот ты, скажем, – он взглянул в лицо бородачу. – Небось и на шатуна в одиночку с рогатиной выйдешь, и на выверну, да и перед драконейтом не спасуешь. Так?
– Так! – подбоченился бородатый. – То все ведают – лешака голодного как-то по месту взял!..
– Лешака взял, а от костей полусгнивших бежишь, – усмехнулся Фиделис.
– Так лешак-то, он что! Он понятный, – не уступал бородач. – А мертвяки, которые из ям повыкапывались…
– Такие же точно, – властно перебил лекарь. – Творение злой магии, ничего больше. Лешак твой – нечисть, а мертвяки – нежить. Да только движет ими одно и то же. Любой маг камешки танцевать недолго заставит, даже ярмарочный недоучка. А тут – кости. Чего ж их бояться? Ещё и проще совладать, чем с лешаком. Лешак какое ни есть, но соображение имеет. А костец – ему лишь бы до тебя дотянуться. Напролом лезет, ну а нам ведь того и надо. Потому как на кол сам себя насадит!..
Не сразу, не вдруг, но бежавшие повернули. И впереди всех гордо шагала девушка со взятыми наперевес вилами – та самая Ульфика.
…Село и впрямь было хорошее, богатое, «с угодьями добрыми». Речка, заливные луга, мягкие гряды пологих холмов, плавно спускавшиеся к руслу.
Но сейчас зелёные склоны и теснившиеся по балкам рощи казались словно бы тронуты кистью холодной и поздней осени. Листья пожелтели до срока, трава пожухла да метались в сером бессолнечном небе стайки сбитых в толку грачей – то ли лететь на юг, то ли ещё что.
Погост был разорён, разрыт, словно там буйствовало целое стадо великанских кротов. Неупокоенных заметно было издали – бродили бесцельно, наталкиваясь на стены, спотыкаясь о камни.
Неуклюжие, медленные, на первый взгляд – совсем не страшные.
Фредегар коротко взгянул на Роба, чуть приподняв бровь; половинчики, в отличие от всех остальных, видели и иное – мощный, злой выброс силы. Она проползла, словно подземный червь, сочилась снизу в старые могилы, придавая видимость жизни давно мёртвым костям.
Это был очень мощный прорыв. Прорыв, с которым не вдруг и не сразу сладил бы даже пяток учеников Аэтероса.
– Арбаза б сюда, с его огнебросом.
– Или Креггера, – согласился Фроки.
Однако Фиделис и бровью не повёл. Лихо-бодро, весело построил воспрявших духом бежан короткой и густой цепью, вооружил всех чем под руку попало, вплоть до ухватов и простых дубин.
– Они – мертвы, а вы – живы. Вы – сильнее, вы должны жить, а не они по вашим огородам ползать да скотину рвать!..
Айвли подъехала к ним, плащ сброшен, неярко светится голубоватым выгнутое лезвие клинка.
– Он что, безумен? – прошептала одними губами. – Их же разорвут. На кусочки. И сожрут, всех…
Фредегар пожал плечами.
– Я не был бы так уверен, достойная Айвли. Я не был бы так уверен.
– Мы с лекарем Фиделисом в переделках и покруче бывали, – похвастался Роб.
– Да вы-то ясно, что бывали! На вас глянешь и враз поймёшь – ростом не велики, а силы – ого-го сколько. А они? – она кивнула на лихо наставивших колы поселян. – Они-то как?
Невысоклики ответили дружно, хором, не сговариваясь, и даже сами удивились, как это у них получилось:
– Мы ему верим.
Оружейница хотела сказать что-то ещё, но взглянула на Фроки, на Роба – и промолчала. Лишь взяла к плечу, на изготовку, тонкий свой клинок.
…Мертвяки почуяли приближавшихся живых издали. Хаотичные их ковыляния прекратились, теперь они обрели цель. Один за другим они появлялись из-за сараев и амбаров, из-за риг и сенников, как водится – скелеты нагие и ещё не полностью расставшиеся с плотью, скелеты обычные и костецы, успевшие слиться воедино и измениться.
– Ох, не зря Аэтерос некромантии не любит, – Фредегар спокойно наложил стрелу. – Ставь щит, Роб. Силы хватает, в крайнем случае стянем их всех на себя…
– Не на себя, – поправил Робин. – Валяльку им поставим, нет?
– Если получится, – сквозь зубы процедил Фроки. – Уж больно источник мощен. Не чувствуешь разве? И сила-то какая… странная…
– Спасителева, – криво усмехнулась альвийка. – Не отстаём, достойные невысоклики, ученики великого Хедина! Невместно нам за спинами простых селян отсиживаться.
– Кто это тебе сказал? – обиделся Робин. – Мы в свалку не лезем, мы – по-иному!
– Зато другие сейчас полезут, – указал Фредегар, подталкивая пятками в бока своего пони.
Они спускались следом за цепью поселян; Фиделис, спешившись, шагал в самой их середине; никакого оружия при нём по-прежнему не было. Вот он чуть замедлился, шепнул что-то коню на ухо – тот послушно затрусил обратно, к невысокликам.
– Только тебя нам тут и не хватало, – буркнул Роб, когда скакун, дружелюбно всхрапнув, ткнулся мордой ему в плечо.
Фиделис что-то говорил, оборачиваясь к селянам, говорил спокойно и твёрдо, и людская цепь шла за ним уверенно, словно так всегда и ходила.
Навстречу ей валили мертвяки. Вытянуты руки-лапы и лапищи, разинуты безгубые рты, клацают челюсти; всё как обычно при разупокаивании, хоть сейчас в книжки, в учебники для начинающих некромантов.
Фиделис развернулся лицом к мёртвым. Вскинул руку, и людская цепь остановилась, ощетинилась дрекольем. Иные опустились на одно колено; другие выставили острия над их плечами. Пехота из живых не стала бы бросаться дуром на подобный строй, но мертвяки живыми не были.
Костецы и скелеты напарывались на выставленные вперёд колья, лезли, скрежеща и ломая собственные рёбра. Но – лезли, словно неведомая сила тащила их вперёд, безжалостно и неумолимо.
Первый из мертвяков проломился сквозь строй селян, попытался наброситься сзади – его взяли на колья, но следом лезли новые.
– Не выстоят, – сквозь зубы процедил Фроки. – Ставь валяльку, Роб.
Другой половинчик молча кивнул. Спешился, скинул плащ, спокойно, деловито открыл одну из бесчисленных сумочек, достал серую тряпичную куколку, осторожно, ласково погладил по скрытой в складках ткани голове. Поставил на траву, отступил на пару шагов.
– Давай, Фроки!
– Что это? – удивилась альвийка и осеклась, потому что в следующий миг куколка исчезла. Вместо неё на траве горько плакал малыш, карапуз лет трёх от роду. Плакал так отчаянно и горько, что брови Айвли дрогнули, жалостливо поползли вверх.
Фиделис обернулся, что-то резко крикнул своим, и строй пахарей сломался в середине; люди бросились вправо и влево, открывая проход нежити.
– Понял, – пробормотала себе под нос оружейница. – Сразу всё понял. И людей заставил исполнить!.. Редко у какого ярла дружина ближняя такое проделает!..
Неупокоенные словно враз позабыли о бежанах. Те, что напоролись на колья, дёргались, судорожно пытаясь освободиться, однако совсем не для того, чтобы рвать и глодать живых; нет, чтобы броситься вверх по склону, туда, где безутешно и громко плакал ребёнок.
– Давай, Фроки, давай, видишь, зацепило!.. Подсекай теперь!
По лбу и щекам Фредегара струился пот, невесть когда успевший проступить. Невысоклик закусил губу, пальцы его, складывающиеся то в одну руну, то в другую, двигались, словно обретя собственную волю.
Ребенок кричал. Мертвяки, толкаясь и опрокидывая друг друга, мчались к нему всем гуртом, вытягивая костяные лапищи.
– Фроки?! Ты чего, Фроки?! – завопил Роб. – Нам столько зараз не положить! Постепенно надо было!
Но Фредегар не ответил. Неупокоенные и впрямь ломили так, словно ждал их здесь не один-единственный малыш, а по меньшей мере несколько тысяч.
Валялька сработала на славу, и куда сильнее, чем рассчитывали невысоклики.
Прошипев сквозь зубы невнятное ругательство, прыгнула к ним Айвли, её клинок крест-накрест рассёк воздух.
– Эх, видел бы Аэтерос… – выдохнул Роб, поднимая лук.
Р-раз! Свистнула первая стрела, оставляя за собой огненную дорожку, вошла в пустую глазницу самому шустрому из мертвяков, пронзила затылочную кость, помчалась дальше, вильнула в полёте, вновь угодила в провал глаза, нанизала на пламенную леску второго мертвяка, третьего, пятого, десятого, угаснув лишь на пятнадцатом; все они разом взорвались, разлетевшись роем пылающих осколков кости.
– Ну, брат!.. А чего ж я раньше у тебя этакого умельства не видывал?! – Фроки аж рот разинул.
– Дык это я того, Учителя вспомнил! – Роб потащил из колчана вторую стрелу. – Потом расскажу!..
– Учителя… – с неожиданной отрешённостью вдруг пробормотал Фредегар.
– Что?! Кого?! – вскинулась и альвийка. – Что вы сделали, недомерки?!
Ей никто не ответил – оба половинчика лихорадочно жестикулировали, словно ярмарочные мимы; лепили нечто вокруг своей валяльки.
Деревенское ополчение, ведомое Фиделисом, приостановилось, но без дела не сидело – сноровисто добивало отставших мертвяков, вбивая им колья меж ребер или в глазницы, загоняя острые жердины глубоко в землю. Иным – старым нагим скелетам, например, – подбивали дубьём ноги. Пахари вошли в раж и, похоже, совсем перестали бояться.
Вся же орда неупокоенных сбилась в здоровенный клубок, в настоящий рой вокруг магической приманки.
Лезли по плечам, шагали по черепам, ползли, протискиваясь между ногами, сцепляясь костяками, да так, что было не расцепиться, и скелеты судорожно дёргались, каждый тянул в свою сторону.
Нескольких оказавшихся по краям разнесла на мелкие кусочки Айвли – похоже, просто чтобы хоть кого-то разнести.
– Зажигай! – наконец выкрикнул Фроки, и Роб выпустил прямо в гущу неупокоенных давно уже наложенную на тетиву стрелу.
Полыхнуло – там, где должна была оставаться приманка. Огненные язычки побежали по сухим костям, вцеплялись в них охотно и дружно; неупокоенные горели, сами того не замечая, разваливались на куски, и вскоре вокруг совершенно исчезнувшей валяльки разгорелся огромный костёр.
– Ну и дела, – Роб развёл руками. – Сроду у меня таких чар не выходило!.. Помнишь, Фроки, как мы этих карликов с быкоглавцами останавливали?..
– Да уж. – Фроки беспрерывно вытирал пот со лба, широко раскрытыми глазами глядя на пляшущее пламя. – Никогда б не подумал, что мы с тобой вот эдак…
– И я б никогда – что они так на простую валяльку кинутся, – Роб, словно зачарованный, смотрел на пожиравший костяки огонь. – Думал, ну дюжина, ну полторы…
– Это он, – Айвли глядела на приближавшегося Фиделиса с настоящим ужасом. – Он это. Он вам всё это дал…
– Ничего я никому не давал, – покачал головой лекарь. – Они вот дали, – он кивнул, указывая на крестьян, пялившихся, разинув рты, на полыхающий костёр. – Они дали. Только сами об этом не ведали. Надколот мир, друзья мои, коль Спаситель сумел в него ворваться. Люди чувствуют, хотя и понять не могут, что именно. А когда смертные чувствуют… о, это великая сила. Только вот направить её никто не может.
– Ты можешь… – страх плескался в глазах Оружейницы. Великий страх.
Фиделис лишь вздохнул.
– Не понимаешь ты, прекрасная и храбрая альвийка. Я  сам ничего не значу, вообще, совсем. Без людей вокруг меня – ничего. Вся моя сила – от них; в этом мы подобны со Спасителем. Случалось мне и вовсе называться Его посланцем, ибо Он уже слишком во многих местах и душах успел пустить корни.
– Речи твои, целитель, поистине темны, – покачала головой оружейница. – Но что же дальше? Ты победил. Эти пахари пойдут за тобой в огонь и воду. Ты…
– Мне не нужно, чтобы они шли в огонь и воду, прекраснейшая, – перебил её лекарь. – Мне нужно, чтобы они исцелились от страха. Чтобы жили своей волей, не боясь жутких пророчеств.
– Прекрасные слова, но что дальше? Вот не когда-то там, а прямо сейчас?
– Прямо сейчас? – Фиделис обернулся к бежанам. – Ступайте по домам, многодостойные. Вы храбро бились, вы одолели свой страх. Погост ваш отныне тих да мирен. А коль что шевельнётся – вы знаете, как одолеть. И без меня справитесь.
– Заступник наш!.. – выкрикнула какая-то женщина, и лекарь тотчас же вскинул руку.
– Вы сами себе лучшие защитники. В себя поверили, нежити не испугались – вот и взяли их в дреколье. А мы уж тут так, мусор спалили.
Это было неправдой, но народ, похоже, внимания не обратил. Мужики широко ухмылялись, хлопали друг друга по плечам, прыгала и визжала ребятня, смеялись женщины.
– Занимай дома свои, народ! – громко крикнул Фиделис. – А нам дальше пора. Много бед впереди, много зла – всюду поспеть надо, всюду помочь. А вы стойте крепко!
– Да за кого ж молиться-то нам, благодетель?! – молодка в цветастом платке прижала руки к груди.
– Фиделис имя моё. А это вот – храбрая Айвли, из рода альвов. А это – Фредегар и Робин, доблестные половинчики, и не смотрите, что ростом малы, смелости у каждого на целую дюжину хватит. Держитесь друг друга, держитесь крепко, кто о помощи попросит – оказывайте, колья берите да стеной всей на мертвяков! И помните, что жизнь – она смерть всегда одолеет.
Фроки и Роб переглянулись. Подобных словес они слыхали немало; сказать легко, а вот удержать неупокоенных дрекольем да рогатинами – куда труднее.
Однако же на селян это подействовало. Вчерашние беженцы деловито рассыпались по совсем недавно оставленным домам, затаскивая обратно скарб, ловя разбежавшуюся скотину. Кто-то выкликал отбившуюся кошку – в лопухах мелькнул чёрно-белый мех.
– Дальше пора, – негромко сказал Фиделис. – Пусть устраиваются.
– И что же, они и впрямь теперь с мертвяками справятся? – Айвли глядела в упор до невозможности огромными глазами.
Лекарь вздохнул.
– Когда смертные в себя верят, они и впрямь горы свернут да вверх ногами перевернут.
– Угу, только вот «в себя верить» можно сколько угодно, а чтобы мертвяка упокоить, всё равно такие, как мы, потребны, – не выдержал Роб.
Фиделис кивнул:
– Да. Вера – она такова, не пощупаешь, на хлеб не намажешь, из ножен не выдернешь. Но коли есть она…
– А коли нет, – перебил Фроки, – то жрут мервяки себе селение за селением, и остановить их некому. Пока мы не подоспеем.
– Не будем спорить, – примирительно развёл руками Фиделис.
– Как это «не будем»?! – возмутился Роб. – Решат эти люди теперь, что море им по колено, что костецов они сами положат, только дунув-плюнув, – и чем дело кончится, а? Кровью великой, вот чем!
– Поэтому, – терпеливо ответил лекарь, – и будем мы по Хьёрварду кружить. Поможем. Где словом, где делом. Вот увидите.
– Но пока что нам до храма Хедина добраться надо, – напомнила Айвли.
– Доберёмся, прекрасная оружейница. Доберёмся в свой черёд.

* * *

Они добрались. Альвийка сделалась совсем бледна от волнения, ничего не ела, почти не спала, как говорится, «на лице её жили одни лишь глаза».
Храм Хедина остался тем же, что и прежде. Правда, около него было пустынно и тихо, каменная статуя взмывающего сокола одиноко взирала в низкое серое небо, словно прикидывая, стоит ли вообще тратить усилия на взлёт.
Тёмный провал входа, вырубленный прямо в склоне каменистого холма, – и тишина. Не доносится изнутри и малейшего звука.
Половинчики переглянулись.
Не требовалось быть учениками Аэтероса, чтобы не почуять беду.
Айвли спешилась, и обученный скакун даже не сделал попытки куда-то убрести.
Оружейница выдернула меч.
Фиделис тяжело вздохнул.
– Пахнет кровью, – негромко проговорил он. – Идёмте, друзья, может, найдём живых…
Первый зал был пуст, залитый холодным фиолетовым светом, повсюду следы разгрома – столы и лавки перевёрнуты, валяется разбитая посуда, рассыпаны где мука, где – крупы. И – длинные смазанные тёмные следы – здесь волокли по полу истекавших кровью.
– Что здесь случилось? – голос Айвли дрожал.
– Что случилось… – эхом откликнулся Фиделис. – Добрые люди окрестных земель очень, очень сильно испугались. И попытались заглушить собственный ужас чужими криками.
– Тогда зачем мы здесь? – Фроки сделался очень спокоен и очень деловит.
– Здесь нет живых, – подхватил Роб.
Айвли дрожала.
– Во всяком случае, мы предадим погибших земле, – без колебаний сказал лекарь. – Кровь уже застарелая.
Они перешли во второй зал, где их встретил всё тот же разгром да полосы давно засохшей крови. Ни звука, ни шороха; бесформенной грудой валяются какие-то обгорелые тряпки; их, видать, пытались сжечь, но не преуспели.
Холодно и равнодушно взирали на всё это по-прежнему светившиеся кристаллы по стенам. Их погромщикам, видать, разбить не удалось.
– Их волокли вглубь, – негромко заметил Фроки. Невысоклик держал наготове лук, хотя драться тут вроде как было не с кем.
Роб нагнулся, подобрал кусок ткани – пламя обглодало края, но так и не смогло справиться с плотной, вдобавок чем-то пропитанной нитью.
– Смотрите…
– «Деяния Хедина», – Айвли глядела на остатки гобелена широко раскрытыми глазами, – их здесь висело… в общем, по стенам… много…
Плечи альвийки затряслись, ладони вспорхнули к лицу испуганными птицами, закрывая глаза.
– Они посягнули на верных слуг Аэтероса. – Роб осторожно складывал обугленный по краям гобелен. – Они заплатят.
– Заплатят, – мрачно кивнул Фроки, в свою очередь расправляя не поддавшееся пламени сукно. – Как только мы их найдём.
– Долго искать не придётся, – Фиделис уже торопился дальше. – Они все тут, в ближайших селах да хуторах. Даже и не прячутся.
…Жрецов они нашли очень скоро. Тёмная груда, залитая светом магических кристаллов на стенах, что казался сейчас режущим. В ноздри ударил тяжёлый, почти невыносимый запах.
– Они что же, не защищались?! – не выдержал Роб.
– Боюсь, что нет, – глухо проронила Айвли. – Они всегда помогали… местным. Никто и никогда не посягал… все – все – никогда…
Она окончательно сбилась; слова утонули во всхлипах.
Лекарь приблизился к страшной горе. Нагнулся, вглядываясь в уже тронутые тленом лица, в мутные глаза. Покачал головой.
– Храбрые мои половинчики. Ваш черёд. Они все, – он кивнул на мёртвых, – заслужили огненное погребение. Пали, но не изменили ни своему богу, ни своей вере, ни своему делу. Как, сможете?
– Обижаешь, – хрипло отозвался Фроки. – Давай, Роб… чтобы в один миг…
Невысоклики встали лицом к лицу, протянув руки навстречу, ладони словно отталкивают незримое; вот мелькнули меж ними первые искорки, вот их число умножилось, вот потекли огненные струйки, вот они слились в сплошной поток…
– Бросаем! – выкрикнул Роб.
Сотканная из пламени сеть взвилась, развернулась, озарив мрачное подземелье багровым светом; рухнула, мигом охватив мёртвые тела, пошла дальше, разрезая их и стремительно обращая в пепел.
– Давай! – лицо Фроки исказилось, словно от боли. – Давай!.. Прах прахом стал и пеплом в землю вернётся!..
Роб молчал, по вискам и лбу катился пот. Лекарь Фиделис опустился на одно колено; миг спустя за ним последовала Айвли.
– Покойтесь в мире, братья.
– Покойтесь в мире. – Альвийка не стыдилась слёз.
– Покойтесь… в… мире… – хором выдали половинчики. Огненная их сеть дошла до камней и угасла, оставив после себя лишь небольшую кучку иссиня-чёрного пепла.
Целитель осторожно погрузил в него ладони – и, о чудо, пепел словно сам собой весь оказался у него в пригоршне.
– Идёмте. Вынесем их на свет, на солнышко…
…Шорох за спиной первым услыхал Роб, развернулся, как умел молниеносно и бесшумно; стрела на тетиве, и острие смотрит прямо в лоб – кому?
Шатающаяся фигура успела вытянуть безоружные руки.
– Н-не надо…
Шёпот был еле слышен, но невысоклику этого хватило.

* * *

– Расскажи, как это случилось, брат Хардри.
Они стояли под ярким синим небом; тучи разошлись как по заказу, солнце сияло. Ветер почти стих, и лишь берёзы вокруг тихонько перешёптывались, словно горюя по сгинувшим.
Лекарь Фиделис осторожно разжал ладони, пепел чёрной струйкой, точно живой, нырнул в глубокую яму, старательно вырытую половинчиками. Айвли срезала кусок дёрна, аккуратно пристроила сверху. Роб и Фроки пошептали какие-то слова, и трава дружно зазеленела.
– Готово.
Брат Хардри, сейчас больше похожий на ходячего мертвяка, долго стоял на коленях подле братской могилы. Он тоже шептал что-то, но никто не стал прислушиваться.
– Так что же тут произошло, брат?
Жрец, по-прежнему не поднимаясь, слегка повернул дрожащую голову. Череп его совершенно лишился волос и являл собой сплошной чёрный струп.
– Они пришли… со всех сторон. Кричали… что мы накликали беду… что мёртвые встают… из-за нас…
– Чушь! – не выдержал Роб. – Мы служим Аэтеросу, мы знаем!..
– И я знаю, что вы – из его избранных… – аколита шатало, взор оставался тусклым и неживым. – Но… какая разница, что за безумие охватило наших добрых соседей? Они пришли – с вилами, с топорами, с охотничьей снастью… Мастер Хенсби вышел к ним, пытался усовестить, уговорить… его убили первым… разорвали на куски… кто-то закричал, что надо перебить всех, тогда беда отступит… и они пошли… – он захрипел, дёрнулся, словно вновь переживая всё случившееся.
– И что же, никто не сопротивлялся?! Не бился?! – на Фроки было жутко смотреть.
– Пытались… бежать. Кто-то – отбивался, да. Но – не преуспел… всех переловили… душили, топтали, резали…
– А ты?!
– Я… я был в книгохранилище, на нижнем ярусе. Туда забежали только несколько… ударили по голове… потом, наверное, бросили – там спуск, наверх не вытащить… не знаю, как выжил…
Он шатался, бормотал, слова теряли связность.
– Всё… сожгли… разбили… пустота, великая пустота. Бога Хедина нет – золотой луч не светит более… Архонты… уходят… семижды семь врат… закрыты… Сидящий На Престоле… отверз лик свой от нас… последние дни… бог Хедин не бог более… Пустота наступает, жадная, слепая… Золотой луч…
Айвли осторожно встала на колени рядом, положила узкую ладонь на лоб жрецу – тот даже не заметил, так и продолжал бормотать.
– Никто больше не пройдёт, не поднимется… Тьма всё примет… великая неподвижность, зелёный смарагд сомкнёт челюсти свои…
– Какие челюсти?! Как смарагд что-то сомкнуть может?! – не выдержал Роб.
– Пустота… пустота… нет больше Хедина…
Ладонь оружейницы вздрогнула, пальцы задрожали, впиваясь в лоб лежавшему, словно когти. – Что ты несёшь?!
– Нет больше Хедина… угас луч золотой…
– Остановись, сестра, – Фиделис мягко, очень мягко обнял альвийку за плечи. – Мы знаем – что-то случилось. Ты знаешь, я знаю, они, – кивок на невысокликов, – тоже знают. Бога Хедина нет в Сущем. И это ясно. Смертные лишаются рассудка. Спаситель заключён в кристалл Дальних, но яд Его по-прежнему растекается по Хьёрварду. Признаться, я… не думал, что настолько быстро.
– И что теперь? – Роб в упор смотрел на лекаря. – По-прежнему странствовать и проповедовать? Обучать простой люд от мертвяков отбиваться?
– Надо… найти… Хедина. – Айвли глядела куда-то сквозь своих спутников. – Спустимся… обратно в храм. Вот он, брат Хардри, должен помочь.
– Он-то? – усомнился Фроки.
– Он-то. – Альвийка склонилась к жрецу. – Вставай, брат Хардри. Вставай. Ты нужен своему богу.
– Хедина… нет…
– Неправда. Он всегда есть. Просто мы потеряли путь к нему. Или… он к нам. Неважно. Ты поможешь. Ты пройдёшь по золотому лучу.
Глаза её расширились, лихорадочно блестели.
– Я?.. Я немощен, слаб, недостоин… Сидящий На Престоле отвернулся…
– Слушай меня! – Оружейница с неожиданной яростью сгребла жреца за грудки, рывком вздёрнула на ноги, воззрилась прямо в лицо. – Ты и только ты сможешь ступить на золотую тропу. Только тебе ведомы пути и загадки архонтов. Только ты пройдёшь там, только пред тобой раскроются семижды семь и ещё столько же врат. Слышишь?! Только ты! Никому из нас туда даже не встать! Не сделать ни единого шага!..
Брат Хардри шатался. Безумный взор блуждал по прекрасному лику альвийки; Айвли, больше не вдаваясь в рассуждения, попросту поволокла жреца за собой – обратно к тёмному провалу входа в разорённый храм.
… – Это здесь было. Было здесь. – Жрец стоял посреди осквернённого зала гобеленов. – В середине. Манифестация великого бога Хедина. Сокол, мчащий сквозь неведомое. Но разве сейчас можно…
– Можно! – в голосе Айвли лязгала сталь. – Можно и нужно! Если ты истинный слуга великого Хедина! Ты отмечен судьбой, разве ты не понял, Хардри?!
Жрец, похоже, её не слушал. Его по-прежнему шатало, он вперял взгляд в пустоту – там, где явиться должна была та самая «манифестация».
Половинчики мрачно глядели на осквернённый зал. Нет, не зря Аэтерос не шибко-то жаловал «поклонявшихся ему». Ни к чему это Учителю, не нужно это его делу. Ишь чего выдумали, «манифестации» какие-то! Чего там манифестировать, если Аэтерос всегда был с ними – и в Обетованном, а зачастую и в походах. Зримый, во плоти и крови. Хедин Познавший Тьму, который сиживал с ними, своими учениками, за одним столом, рассказывал истории, наставлял, показывал, который сделал из них лучших бойцов всего Упорядоченного. А тут неведомые «проявления»!..
Однако мало-помалу перед братом Хардри и впрямь начала сгущаться тьма, клуб плотного дыма, словно чернила, вылитые в воду.
– Великий Хедин, к тебе взываем… нет, не так… не взываем… шагаем за окоём, как ты шагал когда-то… пронзаем тьму, как ты пронзал…
– Смотри! Смотри! – Роб пихнул товарища в бок, но Фредегар и так неотрывно глазел на происходящее.
Во тьме возникла крошечная золотая искорка. Казалось, она мчится к ним, мчится и никак не может дотянуться через невообразимые бездны пространства. Айвли сдавленно охнула.
– Ступить смело… во тьму внешнюю, где глад и мор, и скрежет зубовный… – из уголков глаз брата Хардри потекла кровь, сам он затрясся, словно в падучей. – Ступить смело, всё потеряв… всё отринув…
– Смотри, брат, – Айвли оказалась рядом с ним, тонкая рука обнимает жреца за плечи, – смотри, вот он, луч золотой! Смотри на него, видь его, ступай по нему!..
Половинчики замерли, Фиделис вообще, похоже, перестал дышать.
– Кровь моя не нужна мне… – полушёпотом вещал брат Хардри. – Кровью не купишь благосклонность архонтов… и у первых врат вопросят меня… пара архонтов вопросит…
Он вздрогнул, заколебался. Лоб мучительно наморщился.
– Ты сможешь, брат, – Айвли склонилась к уху жреца. – Сможешь!
Хардри дёрнулся. Глаза его закатились, однако плечи, напротив, вдруг распрямились.
– Что есть нисходящее с престола? – чётко и сильно проговорил он. И сделал шаг – на месте, но словно бы на что-то ступая.
– Молодец! Что видишь ты? – потребовала альвийка, становясь за спиной адепта и кладя ладони ему на оба плеча жестом если не возлюбленной, то, по крайней мере, сестры.
– Луч… золотой луч… да, наконец… он идёт сквозь смерть и сквозь жизнь… сквозь все семь небес… – выдохнул жрец. – Узок он, и гибельна ошибка на сём пути…
– Нет никаких «семи небес», – не удержался Фроки. – Если только не считать звёздные сферы вокруг каждого из миров…
– Но он-то имеет в виду явно что-то иное, – заспорил было Роб, но Фиделис, качнув головой, приложил палец к губам.
– Семь небес пронзает он и в бездну уходит… ко Древу Великому ведёт он, но не кончается, а дальше бежит… я иду, счастливый… свободный… дух мой парит…
Перед жрецом по-прежнему, словно живой, клубился мрак, в недрах его мерцала яркая золотая искорка, не то приближавшаяся и никак не могущая приблизиться, то ли, напротив, не могущая скрыться в далях.
– Семь небес… семь врат… четырнадцать архонтов…
– Что видишь ты? – шёпот Айвли в ухо жреца сделался едва слышным, в нём прорезалась страсть. – Тебе удалось, брат Хардри! Ты устремляешься по златому лучу к великому Престолу! Это твой час, брат! Всё, о чём догадывались, всё, о чём мечтали!.. Вперёд, не останавливайся!.. И говори нам, что ты видишь!..
Толчок силы – резкой, нетерпеливой, злой.
Фиделис покачал головой, но промолчал, невысоклики в очередной раз переглянулись, но не сдвинулись с мест. Что сейчас творила Айвли со жрецом, было делом лишь её совести и её сердца.
– Да… далёк путь по златому лучу… неподкупна стража… и только лишившийся всего пройдёт по нему, отрешившись земного и всё потеряв…
– Ступай смело! Ты всё отринул и всё отдал!.. Пожертвовал всем! Ничто не держит тебя внизу, во тварном мире!.. Вперёд и только вперёд!.. Не страшись архонтов, не бойся стражей Престола – смело гляди им в глаза и отвечай, не отводя взора!
– Да… да… – Хардри шатало, альвийка не убирала руки с его плеч. – Да, я иду – над туманами миров – прямым путём – сфер небесных достигаю я, и раскрываются они предо мной, и кланяются мне их обитатели… Вот вижу я тёмных бестий, тщатся они столкнуть меня, но слово моё крепко и, словно адамант, несокрушима вера моя…
– Шагай твёрдо, мой верный, – шёпот Айвли обволакивал, гасил волю, гнал и гнал вперёд.
– Сквозь сферы небесные прохожу я… мимо светил ночных… и не убоюсь я зла, и не дрогну пред тварями мрака…
– Ты не дрогнешь, мой верный, и достигнешь конца, и вечность окажется мигом, а миг – вечностью… Что видишь ты за пределами сфер небесных?
– Пронзает сущее золотой луч… и шаг по нему равен году пути…
– Лицезреешь ли ты первые врата и архонтов, стражу их?
– Лицезрею… безмерно далеко они, но делаю я шаг, и луч сам несёт меня к ним… – Хардри затрясся. – Страшны их лики и беспощадны взоры! Замкнуты первые врата, и вижу я, что зовутся они вратами молчания. Вижу скрещённые посохи стражей… и бездонна пропасть по сторонам золотой тропы, сама же она остра, как лезвие ножа…
– Что рекут тебе архонты? Слышишь ли ты их слова?
– Слышу… вопрошают они меня… и это те слова, что слышали мои братья в медитациях… «Что есть нисходящее с Престола?» – рёк один… «И что первое видит оно, с него сойдя?» – возгласил другой…
Половинчики замерли; не сводил глаз с жреца и Фиделис. Губы лекаря шевелились – не то творил какое-то заклятие, не то просто молился.
– Отвечай им, отвечай, брат! – альвийка обняла жреца, прижалась к его спине, лбом коснулась его затылка.
– Отвечай…
– Страшен зрак архонта вопрошающего… в душу зрит, зрит насквозь… – Глаза Хардри, закатившись, двигались под веками, будто и впрямь что-то видели. – Но верный отвечает не тем, что заучено, а тем, что явлено ему в пророческих снах и видениях… – голос его изменился, сделался громче и твёрже, словно обращался он к кому-то, стоящему перед ним. – «Что есть нисходящее с Престола?» Легко ответить, великий, – то душа Бога, что посылает Он со Трона своего, какой достойны лицезреть лишь единицы из мириадов… И на второй вопрос отвечу я так же, не колеблясь, – первое, что лицезреет душа Бога, едва отделившись от Престола, есть Пламя Неуничтожимое, что есть суть Великого, на Троне Сидящего. Пламя Неуничтожимое, начала и конца не имеющее.
Кровь сбегала тонкими струйкам из уголков глаз Хардри, скапливалась в клочковатой бороде; срывались тяжёлые капли, со странным, каким-то каменным стуком падали они на пол, и невысоклики заметили, как настоящей мукой исказилось лицо Фиделиса, словно это он стоял сейчас там, в неведомом, на тонком, словно волос, золотом луче…
– Она ж его сейчас прикончит, ну чисто упырица же, – процедил сквозь зубы Фроки. – Лекарь! Что же ты…
Фиделис лишь опустил голову.
– Стой, где стоишь, Фредегар, друг мой. Прошу тебя.
Половинчик с явным усилием разжал сомкнувшиеся на эфесе пальцы.
– Довольны архонты! Расступаются они! Открывают путь! – Хардри вытянул трясущиеся руки, точно слепой, на ощупь отыскивающий дорогу.
– Ты победил, мой верный, – в шёпоте Айвли звучала настоящая страсть. – Ты победил, восходи дальше и говори, говори нам, что видишь!..
Руки и ноги жреца конвульсивно дёргались, словно он и впрямь шагал по незримой тропе небес.
– Провожают меня с почётом архонты, стражи первых врат… Дальше поднимаюсь я, и всё тяжелее дышать… вижу под собой бессчётные миры, а предо мной вздымаются ветви великого Древа, как описывали братья… Но не кончается луч золотой, дальше ведёт тропа…
Кровь текла и текла из-под век Хардри, плечи ссутулились, он согнулся, словно под незримой тяжестью, зашаркал ступнями, оставаясь на месте; золотистая искорка так и танцевала перед ним в самом сердце мрака.
– Нечем дышать за первыми вратами… лишь боги или великие маги могут невозбранно идти там, или же те, кто пропущен архонтами… творю молитву к Создателю, к Творцу, что послал в этот мир бога Хедина… заклинаю семижды семью Его именами… именами Его, что Он сам открывает верным, посылая видения и сны… – голос его вновь окреп. – Именем первым твоим заклинаю тебя, Ом, Я, гудящим, аки колокол от края до края вселенной; и именем вторым заклинаю тебя, Сущий, ибо Ты есть, и нет, кроме тебя, ничего; и именем третьим заклинаю, Воевладыка, ибо Ты вечно поражаешь Хаос и отрицаешь его войною; и именем четвёртым заклинаю, Прастарейший, ибо ты старше всего и даже самого Упорядоченного…
Он бормотал так довольно долго, пытаясь идти, то есть шаркая ногами на месте.
– Видишь ли ты вторые врата, мой верный? – Айвли вся вжалась жрецу в спину.
– Вижу… две пары архонтов стерегут их и сурово взирают…
– Вопрошают ли они тебя?
– Вопрошают… «Что есть Сидящий на Престоле?» И я… и я… – он заколебался. – Сидящий на Престоле есть мера всех вещей и имя его – Бог. Но подлинное Имя Его неведомо нам. И зовут его Миром, ибо весь Мир в Нём, но неверно это, ибо мир есть лишь часть Его. И зовут Его Господом, ибо Он – господин всех живущих, но неверно это, ибо не рабы мы, но Дети Его. И зовут Его Всеотцом, но неверно это, ибо не рождён был Им мир, но сотворён. И Творцом зовут Его, но и это неверно, ибо не сотворил Он мир, но преобразил из Прародительницы, творцы же есть Древние Боги, руки, коими Творил Он мир…
– Принят ли твой ответ, мой верный? – глаза альвийки закрыты, губы почти прижаты к уху шатающегося жреца.
– Довольны архонты, отворяют врата предо мной… владения ужасного Демогоргона зрю я, и над кроной Древа Миров пролегает путь… нечем уже дышать здесь смертному, и чувствую я, что нет возврата… запишите слова мои, для братьев… не дышу я более, и сердце перестаёт биться…
– Не пугайся, мой верный, великая награда ждёт тебя в конце!.. – почти простонала Айвли.
– Да… пределы сущего покидает золотая тропа, пронзает она границу Упорядоченного, погружается в Хаос, словно меч сияющий, поражает тьму и зло… – Хардри покачнулся уже так, что, если бы не альвийка, – точно бы рухнул.
– Вот третьи врата, и стоят возле них семижды семь без шести архонтов, ибо сие есть врата сущего и не-сущего, не-сущего иного, нежели даже Хаос, и слабый разум мой отказывает, не в силах постичь…
Теперь, чтобы удержать жреца, потребовалась помощь обоих половинчиков. Грудь Хардри сделалась мокра от крови.
– Запиши… сестра…
– Всё запишу, мой верный! До единого слова!..
– Семижды семь без шести архонтов рады мне… рекут, что никто никогда не достигал третьих врат, за которыми хлад и мрак Иного… и лишь одно вопрошают у меня…
– Готов ли ты? – прошептал горестно Фиделис. – Готов ли ты, бесстрашный?
– Готов… готов ступить…
– По обе стороны врат строятся архонты, – вдруг продолжил лекарь. – Раскрываются створки – что видишь ты там?
Глаза брата Хардри превратились в заполненные кровью провалы, и более она не вытекала. Дрожала рябью, словно вода на пруду под ветром, но не вытекала.
– Вижу… – прохрипел он, словно два заржавленных меча проскрежетали друг о друга, – вижу… нет конца лучу золотому, обвивает он Престол, восседает на нём Сила Сил, ни лика, ни формы не имеющая…
– А ещё?! Что ещё видишь?! – Айвли оказалась спереди, вцепилась жрецу в пропитавшееся алым одеяние.
– Вижу… вижу… вижу…
И тут вдруг кровь из глазниц брата Хардри вся разом вытекла. Вместе с глазами.
Обнажилось красное дно, стремительно белевшее. Стала надуваться и лопаться кожа на висках и щеках, расходиться, словно неведомое существо сбрасывало человеческую личину.
– Ведёт золотой луч к Престолу Сил, – чётко, спокойно и умиротворённо проговорил жрец. – В сиянии славы Престол, и пребудет он таковым до последнего дня, после чего не исчезнет, но преобразится. Вижу тень пред Престолом, светом Его осиянную. Крошечная эта тень, меньше мельчайшего кирпичика сущего, однако же сонм духов окружает её и следует за нею… её составляет, будто часть…
Мягкая улыбка появилась на окровавленных губах, прежде чем они отвалились совсем, являя кости и сухожилия.
– Вижу бога Хедина, – закончил брат Хардри.
Выдохнул.
– Престол зовёт меня… и я ныне – часть Его…
Выдохнул вновь и – отошёл. Ноги подкосились, жрец обмяк, половинчики удержали тело кое-как, осторожно опустив на пол.
Айвли с кривой усмешкой встряхнула ладонями, словно уставшая пряха.
А лекарь Фиделис вдруг шагнул к оружейнице, размахнулся и со всей силы влепил ей звонкую пощёчину.
Альвийка дёрнулась, пошатнулась, однако тотчас же выпрямилась.
– Бей ещё, если хочешь. Знаю, заслужила. Зато… зато я нашла нам бога Хедина. Осталось лишь вернуть его домой.
– Что ты говоришь?! – так и вскинулись оба невысоклика.
– Я. Его. Нашла, – глаза Айвли, широко раскрытые, смотрели прямо перед ней, но, похоже, видели совершенно не то, что взоры остальных её спутников.
– Где? Как?..
– Брат Хардри. Он верил, он звал, он… – слова пресеклись рыданиями, однако оружейница не дала себе расплакаться. – Наш бог Хедин прошёл волосяным мостом и достиг Престола Сил.
– П-престола? – пролепетал Робин.
– Или, как его называют, Творца, – еле слышно прошептала альвийка.
– Э-это же абстракция… символ… условность… – Робин изо всех сил пытался защищаться. – Все ученики Аэтероса ведают, что, сотворив Упорядоченное в единой вспышке, Творец не…
– Творец никуда не делся, – лицо Айвли смертельно бледно, глаза ввалились, словно она недели две не имела во рту и макового зерна. – Он был здесь, всегда, во всём… а теперь, когда пришла пора и двинулся лёд… и сущее становится тем, что было… Ему, Творцу, пришла пора.
Её трясло. Взгляд сделался совершенно безумен.
– Брат Хардри дошёл. Достиг цели жизни – узрел Престол и узрел нашего бога Хедина. Его надо вернуть теперь сюда, домой…
Лекарь Фиделис мягко шагнул к ней, коснулся ладонью лба.
– Горит.
Половинчики переглянулись и, видимо, решили действовать.
– Клади её. Роб, у тебя в сумке настойка должна быть…
– Не надо, – спокойно остановил их лекарь. – Лучше поможем ей. Она видит сейчас бога Хедина, и это…
– Убивает её, – закончил Фредегар. – Дело знакомое. Рисуй фигуру, Роб! А мы с сударем лекарем держать станем.
Фигуру Робин набрасывал умело и быстро, широкими привычными движениями; контуры её засветились, как и положено – как раз в тот миг, когда колени оружейницы подогнулись и она начала оседать.
– Скорее. – Фиделис подхватил её на руки.
– У нас всё готово. – Роб смахнул пот, курчавые волосы все слиплись.
– Перебрасывай! – Фредегар сложил пальцы сложным жестом, словно выхватывая невидимое прямо из воздуха; сияние поднялось над звездой, свиваясь спиралью, повинуясь движениям половинчика, окутало альвийку с головы до пят.
– Ещё! – резко приказал лекарь. Роб с Фредегаром не сплоховали – магическая фигура вспыхнула ещё ярче, огонь рвался из её линий, плясал и бился над скрещениями; Айвли застонала, заскрежетала зубами:
– Хедин! Великий Хедин!..
– Зовёт его, – Фиделис неотрывно вглядывался в незрячие глаза оружейницы. – Зовёт, пытается показать дорогу. Помогайте, помогайте, друзья!..
Невысоклики старались как могли. Первая звезда начала распадаться, линии её расплывались, не выдерживая напора силы; обжигая пальцы, Роб тотчас правил углы с дугами, Фредегар чертил рядом вторую.
– Хедин! Великий Хедин! – взывала Айвли, но голос её всё равно слабел, несмотря на вливаемую в неё силу. – Великий… Хедин…
Однако что-то изменилось в подземном чертоге, невидимое дрогнуло, тело брата Хардри шевельнулось, труп конвульсивно дёрнулся, затряслись скрюченные пальцы.
– Страшна твоя жертва, Айвли… – прошептал Фиделис, бросая взгляд на погибшего жреца. – И ещё более страшна участь принесённых в жертву…
Под ногами лекаря пролегла первая трещина. Камень не выдерживал напора сжатой, до предела стиснутой силы.
– Скорее, оружейница…

* * *

– Хедин! Великий Хедин!..
Потоки ледяной силы обрушились на него, и клубящаяся тьма попятилась.
– Вернись, великий Хедин! Вернись ко мне, великий Хедин!..
Он помнил этот голос. Помнил и ту, кому он принадлежал.
– Вернись ко мне, великий Хедин!..
Надежда – вот единственное, что у них оставалось.
– С высот Престола Сил – вернись ко мне, великий Хедин! Вернись, ты нужен нам!
Ты нужен нам. Всем, от мала до велика – мотылькам над полями и исполинским левиафанам в морских глубинах. Смертным и бессмертным. Древним богам в лесных чащобах и глухих болотах, в жарких песках и вечных ледяных пещерах.
Зверям и птицам, магам и драконам, эльфам и гномам, оркам и гоблинам, кобольдам и кентаврам, даже жутким поури – всем.
Потому что даже те, кто обречён смерти, должны умереть с честью. И с надеждой.
Надежда – она всегда. Даже в предсмертный миг мы знаем, что наши дети пойдут дальше, что над кровлей дома проплывут перелётные птицы, торопясь на север, к гнездовьям.
Нас не станет – но рассвет всё равно придёт. Для других – но он будет.
Огненный клинок рубил – за них за всех.
Ты Новый Бог, и ты не можешь уйти!..
– Вернись, великий Хедин!..
Темнота вокруг заколебалась. Замерла, словно вспомнив что-то донельзя важное. Что-то такое, чего сама лишена была уже бесконечно долгое время.
– Отпусти меня, – беззвучно проговорил Хедин. – Отпусти. Дай нам шанс. Даже если Ты всемогущ и всеведущ.
Жуткая недвижность. Всё замерло, всё ждёт.
– Отпусти, могучий.
Чёрные клубы вздрогнули раз, и другой, и третий; а затем темнота – не страшная, не убийственная, не жадная, нет, глубокая, как бесконечная ночь, в которой ещё не родились звёзды, – отступила. Разжала объятия, выпуская их на свободу, и последнее, что услыхал Познавший Тьму, – было:
– Сражайтесь, дети мои!..

* * *

Он падал, подобно той самой «звезде, что из зла», о коей говорили легенды многих племён.
Он падал огненным болидом, в который обратился его клинок. Падал, пронзая толщи Межреальности, падал, ощущая, как идея  его, его сознание, вновь облекается плотью, но уже совершенно особой.
Сила рванулась в него, заполняла собой пустоту, соединяясь с памятью, творя заново и тело, и всё остальное.
Ещё бесплотной золотистой тенью он пронзал горные толщи, невесомой идеей пробивал ярусы подземного храма.
А потом он внезапно ощутил полновесность тела – ощутил за миг до удара.
Боль вспыхнула, вцепилась в него, но она уже проиграла – хотя бы потому, что было чему болеть.
Он вернулся домой.

Интерлюдия: Вращая жернова

Райна 

Только что всё было тихо и спокойно на смертном поле, поле великой битвы. Валькирия Райна стояла во главе отряда минотавров; вела речь с самим Императором Мельина, и вдруг…
Холодный и мокрый ветер в лицо. Запах болота, старой тины, гниющих трав; колышется туман, наплывает, окутывает. Расступается твердь под ногами, исчезает небо над головой. Волна серой мглы захлёстывает валькирию, и – и Райна вдруг увидела себя.
Себя, бегущую по узкой лесной тропке. Это было, когда они с матерью жили уже на краю Mørk Skog’а, Тёмного Леса по-местному, и никто не принимал их – «jævla heks og hennes brat!»
Да, так оно и есть. Она – Райна, нет, ещё не Райна, Рандгрид. Память валькирии, воительницы, странницы меж мирами, стража Долины Магов, спутницы Клары Хюммель – всё исчезало и таяло.
Мир распадался, как ему и положено, в день Последней Битвы; и каждый твой шаг, дщерь О́дина – словно стежок, стягивающий расползающиеся куски.
Так опытная портниха восстанавливает безнадёжно, казалось бы, изодранный плащ.
…Рослая не по годам девочка бежит лесной тропкой, что вьётся краем древней топи. Северный лес вокруг неё мрачен и нем, и она встревоженно озирается – почему молчат птицы, почему не слышно даже неугомонных сорок? Почему трава суха и желта не по времени года, почему на брусничных кочках – ни одной ягоды?
– Держись, звездноокая!
Кто это обращается к ней? Рандгрид оборачивается – никого, но голос её не пугает, он низок, рычащ, басовит, но в нём нет зла, напротив – верность и преданность.
Теперь надо повернуть влево, прочь от старого болота; миновать череду сухих увалов с ягодниками, перейти по камешкам Мельничий ручей, а там и опушка леса, там их с мамой дом.
Ну как дом – хижина. Стены она, Рандгрид, переложила сама этим летом; матушка качала головой – «ох, и сильна ж ты, доченька!» – и отчего-то утирала глаза.
Там, в тени раскидистого дуба, единственного в округе – «ведьма старая вырастила, а новая-то, ишь, туда ж приблудилась, чует кровь порченая!» – их огород, с которого они кормятся, сарай с козами, курицы, важный петух по имени Хани. Повернуть надо туда…
– Правее! Правее, звездноокая!
Почему этот голос сбивает её с пути? Зачем ей направо, в самую глубь трясины, mýri по-местному?
– Направо! Держись!..
Голос почти умоляет.
Направо? Но там же нет дороги!.. И вообще – матушка говорила, на болотах живёт старая Ježibaba, trollkvinna, которая ловит мелких ребятишек да готовит себе из них рагу.
В это Рандгрид верила не сильно. Леса вокруг большого села, где им так и не дали поселиться, изобиловали опасными топями, бездонными бочагами, там кишмя кишели всякие голодные твари, зачастую подбиравшиеся почти к самой околице. Мама всегда вешала над дверью и окнами зачарованные обереги из холодного железа.
– Направо!..
Она – она должна, вдруг понимает Рандгрид. Она должна идти туда, где кончается тропа, где мхи да чёрная вода меж ними. Где сухие тонкие ели накренились, на каждой живы лишь по две-три ветки, да так и растут, не умирают.
– Направо! Помогай, зведноокая!
Пальцы Рандгрид смыкаются на рукояти короткого ножа-puukko. Вырезана из прочной северной берёзы, пропитана семью маслами, в самой сердцевине – мамин обережек.
И она поворачивает направо.
Расступились перед нею тёмные мхи, склоняются к буроватым кочкам примученные болотом ели. Стих ветер, тишина вокруг, вязкая, обволакивающая. Вливается в уши, словно вода.
Тропа исчезла, девочка Рандгрид пробирается от кочки к кочке. Она умеет ходить по болотам и топям. Правда, в сердце Svartur Мýri она не бывала – зачем? Ни грибов тебе, ни ягод.
Но среди безмолвной трясины дорогу она находила легко, словно кто-то невидимый подсказывал. Туман пополз невесть откуда – и это ярким-то днём!..
Свистнуло что-то тихо в ельнике, зашуршало за спиной, и Рандгрид замерла. Рука на ноже, готовая выдернуть клинок из ладных кожаных ножен.
Никогда не делай в лесу резких движений. Спугнёшь зверя, который, может, как раз сейчас выбирает – то ли убраться восвояси, то ли вцепиться тебе в глотку.
Вновь шорох, но теперь как будто дальше.
Неведомая сила словно тащит девочку сквозь неожиданно плотный строй полуживых ёлок, тропа – или её подобие – резко заворачивает, и Рандгрид видит низкий сруб, поддерживаемый шестью укоренёнными древесными стволами, толстыми, настоящими, не теми заморышами, что вокруг.
Прямо на девочку смотрит низкая дверь, хлипкая лесенка поднимается с мокрой земли; оконце затянуто паутиной.
Вот опять шорох, но теперь уже сбоку.
Здоровенный кот, размером с дикого камышового, только не полосатый, а весь чёрный.
Встал у лесенки, смотрит выжидательно.
Девочка Рандгрид знает, что это такое. Это домовины, в каких местные хоронят умерших – в глухих местах, средь топей и болот, чтобы не могли выбраться, чтобы не смогли отыскать дорогу обратно к живым. У каждой семьи – своя такая домовина. Туда относят скончавшихся родовичей, плотно замотав в грубую белую холстину. Только почему тогда там оконце? Дверь – понятно, и смотреть ей должно на закат, где страна мёртвых.
– Котик-котик, тёплый животик, – позвала Рандгрид.
Коты с кошками у них всегда обретались. Так, гуляющие сами по себе.
Кот взглянул на неё вопросительно. Мяукнул и взбежал по лесенке, юркнул в вырезанное на углу дверцы отверстие.
Заскрипели несмазанные петли.
Чёрным ядром вылетел из проёма давешний кот, хвост трубой, шерсть дыбом; а за ним – чудище не чудище, страх не страх – скопище толстенных змеевидных рук, хватючих, загребучих.
Тяжёлый запах мертвечины ударил в ноздри. Тьма хлынула вниз, чудище шлёпнулось огромным мокрым кулём, руки-щупальца зазмеились по болотной траве.
Бесстрашно кинулся в бой чёрный кот, зашипел яростно. Вцепился когтями, принялся драть бешено, с диким мявом; и Рандгрид словно неведомая сила сорвала с места, нож-puukko по-боевому, лезвие прячется за кулаком, а руки-змеи уже здесь, так и норовят оплести ноги, повалить!..
Тьма вздыбилась, застилая взор, замелькали перед глазами девочки Рандгрид какие-то странные существа с бычьими головами, но в этот миг самое ловкое из щупалец ударило-таки её под коленки, сшибло, однако и Рандгрид всадила в толстенное чешуйчатое тело нож по самую рукоятку.
Взвыло что-то, дёрнуло так, что рука едва не вывернулась из плеча, но Рандгрид знала, как держат нож. Навалилась всем телом, вгоняя глубже, пока из раны не ударила клубящаяся струя мрака. Тонкий визг повис в воздухе, Рандгрид выдернула нож – опять же, словно подсказал кто-то! – замахнулась, всадила вновь, задыхаясь в смрадном едком дыму.
– Рази, дева! – услыхала она.
И она разила. Выдёргивала нож и всаживала вновь, с холодной жестокой яростью.
Не ползать тебе тут, погань! Не тревожить предков! Не шевелить их косточек, не будить спящих духов!..
На пороге появилась старуха – отчего-то Рандгрид ничуть не сомневалась, что это старуха, седая и сгорбленная, в белой рубахе, какая только и положена мертвецам; в руке – мощная сучковатая клюка.
– Рази, дева! И я подмогну!..
Клюка взлетела и рухнула, задергалось угодившее под неё щупальце; и чудовищу, похоже, этого хватило. Клубок мрака, оставляя за собой жирные чёрные кляксы, покатился прочь; кот доблестно преследовал врага, Рандгрид подхватила с земли невесть как очутившуюся здесь старую-престарую острогу с ещё костяным наконечником, метнула вослед – попала: шипение, треск, чернильная завеса разливается вокруг, но твари не уйти, кот и девочка настигают – бестия корчится, пришпиленная глубоко ушедшей в землю острогой; удар ножом, ещё удар, Райна знает, где сердце сухопутного спрута, она разит – принять щитом, рубить мечом…
Райна? Какая Райна? Кто такая Райна?..
Старуха с неожиданной резвостью, смешно подпрыгивая, доскакала до извивающегося клубка, примерилась – да и вогнала клюку прямо в сердцевину бьющегося мрака; вогнала так, что щупальца все разом и обмякли, и растянулись на болотных мхах, уже никому не опасные и не страшные.
Чёрный кот победно уселся, принявшись вылизываться.
– Молодец, дева, – старуха взглянула на Рандгрид, и душа ушла у девочки в пятки.
Она была страшна, настоящая троллквинна. Нос крючком, безгубый рот, кривые жёлтые зубы, один глаз затянут как бы бельмом, но видно, как под белёсой плёнкой ворочается иссиня-чёрная бусина зрачка; другой, напротив, пронзительно-голубой, яркий, словно весеннее небо. Торчат седые нечёсаные патлы, на шее – ожерелье из мелких черепов: мыши, крысы, змеи, жабы, вороны…
– Идём-ка, молодица, – скрипуче говорит старуха. – Дело ты сделала, службу мне сослужила, ворога дерзкого одолела, а то, вишь, опутал он меня, одурманил… ступай, не бойся.
– А… как звать-то тебя, bestemor?
– Ишь, barnebarn выискалась! – усмехнулась старуха. – Лезь, лезь, времени у нас мало…
Взвыл ветер над болотом, и девочке Рандгрид вдруг почудилось – она в сияющей броне, с мечом и щитом, шагает во главе могучего воинства, а в небесах медленно сближаются два исполинских призрака – гигантского орла и великанского дракона.
Она делает шаг – и вновь оказывается на жуткой болотине, в самом сердце Svartur Mýri, Чёрной Топи. Стоит на пороге избушки о шести столбах, мертвецкого жилища. Перед ней – старуха в белом саване, распущенном, висящем, словно на кресте.
– Входи, входи, молодица. Не гляди, что снаружи-то оно скромно.
Девочка Рандгрид вошла.
Снаружи – hus av de døde, дом мертвых, а внутри…
А внутри – жилище настоящей heksen, колдуньи. Горница небольшая, но чисто выметена. Стен не видно от пучков засушенных трав; целый угол занимает тщательно побеленная печь. В порядке разложены на столе очищенные коренья, разделочная доска и короткий кривой нож – крошить стебли и листья.
Куда просторее внутри дома этого, чем кажется, снаружи на него глядючи.
– Что ж, спрошу тебя трижды, как заведено, – хозяйка встала у печи, и огонь вырвался из устья, выкатился на пол послушным пламенным зверем. Чёрный кот недовольно на него покосился и запрыгнул на печную лежанку.
– Что есть Круг Земной?
– Heimskringla, – без запинки выпалила Рандгрид. – Круг, которым вся сила ходит, день и ночь обновляя, пути странникам отворяя. Ключ-слово, søkeord, врата отопрёт, на дорогу выведет.
– Верно, – хмыкнула старуха. – Ну а что есть Предел Ночной?
– Предел Ночной, Nattgrense, бабушка, есть время, когда иссякнет сила, встанет Круг Земной, и нужно будет вновь ось раскрутить, вновь силу течь заставить!
– Ну а Битва Последняя? – и покрытый бельмом, и по-небесному голубой глаза троллквинны глядели на девочку Рандгрид пристально, пронзающе.
– Siste Kamp, бабушка, иначе ещё Ragnarøkkr, «Сумерки Богов» именуемая, есть поистине схватка конечная, в день, когда сила иссякнет и миры умирать начнут. Будут тогда биться правые и неправые, сильные и слабые, все, и каждый норовить будет на миг прожить дольше, чем другой… – голос Рандгрид задрожал. Мать всегда начинала плакать, когда доходила до этого места в своих поучениях.
– Всё верно, милая, – старуха ласково улыбнулась. – Ну, тогда тебе дорога отныне дальняя – через Jern Skog, через Лес Железный, дальше через Stein Ørkenen, Пустыню Каменную, да сквозь Døde Fjell, Мёртвые Горы. А как всё минуешь, всё одолеешь, там меня и встретишь. И уж тогда не расстанемся. Ступай теперь, дева, да не оглядывайся, помни!
Грустно мяукнул кот.
– Не просись, не отпущу, – отрезала хозяйка. – Ты мне тут надобен. Ну, молодица, вот бери на дорогу хлеба краюшку, её тебе на весь путь хватит. Heimskringla, путь неблизок. Торопись, славная. Все три петуха уже пропели, и Фьялар в землях великанских, и Гуллинкамби на Великом Древе, и красная тварь в залах мёртвых. Стронулись пути, дева, одна ты их теперь удержишь. Поспеши. Нет, не сюда, таким, как ты, не через двери теперь выходить. Вылезай в окно.
…И вновь глухое болото вокруг, и нет даже подобия тропы, и стоит девочка Рандгрид, не зная даже, что думать. Солнце-то, глядите, уже к земле клонится, домой пора бежать, к маме.
Но отчего-то не бежится. Совсем напротив.
В правой руке – нож. В левой – лямки нетяжёлой котомочки, где одна-единственная краюха хлеба. Деревянная фляжечка – вот и всё, с чем выходит Рандгрид в путь-дорогу.
В день, когда прокричали уже все три петуха, возвещая начало Рагнарёка.

* * *

Heimskringla, Круг Земной. Непросто обойти его, только Луне да Солнцу такое подвластно, да ещё вранам великого О́дина. Как сказала троллквинна? Через Железный Лес, через Каменную Пустынь да Мёртвые Горы. Три петуха уже пропели, вот-вот вскипит Рагнарёк, и что может сделать она, девица Рандгрид?
Всё выше деревья вкруг, всё темнее меж ними. Болото кончилось, теперь под ногами седые мхи. И стволы всё толще, настоящие исполины – кора изрыта глубокими трещинами, такими, что вся Рандгрид спрятаться может. Её словно толкнуло что-то под руку – попыталась царапнуть острием ножа, да только куда там!.. Сталь заскрежетала, словно не древо под клинком, а камень.
Стоп. Значит, сама не думала, не гадала, а уже и в Железном Лесу. Листья на нём якобы из чистого железа – какие тут листья, кругом одни ели!.. Тогда уж иголки должны быть.
Тролли должны обитать здесь, хексы-ведьмы, громадные волки. Но что сделает тут она, Рандгрид? «Стронулись пути, дева», – изрекла на прощание старуха. Но как исправить это, как вернуть на место стронувшееся?
Видать, дорога сама подскажет. Смотри в оба, Рандгрид, слушай в три.
Едва заметная тропинка вилась меж исполинскими стволами; лоскутья мрака наплывали со всех сторон; приближалась Natt til Vrede, Ночь Гнева.
Последняя ночь.
Торопись, Рандгрид!..
В сгущающемся мраке сверкнула вдруг золотая искорка, за ней другая. Свиваясь причудливой лентой, изогнулись, засветились, указывая путь. Смутно шелохнулось что-то в памяти – золотая нить… золотой луч…
Рандгрид почти бежала.
Поворот, ещё, ещё – вот!
Тропа резко оборвалась, выведя на открытое пространство; расступились стволы каменных елей, заколыхались впереди волны серого тумана, прямо перед странницей тонул в ночной темени закатный горизонт. Во мгле разгорались три огня: один мрачный, багровый, другой – чистый, белоснежный и третий – мягкий, зеленоватый, словно весенняя листва. Над туманом же поднимались призрачные очертания поистине исполинского древа, уходящего, казалось, куда выше небесного свода.
«Иггдрасиль. Великий Ясень, вечное начало…»
Три корня, темнее окружавшей их мглы, тянулись сквозь туманы, опускаясь каждый к своему огню, окунались в пламя, выпускали отростки, оплетали пламя, словно бережно смыкая ладони.
А потом серые волны тумана вдруг колыхнулись, и появились очертания громадного змеиного тела, исполинского бескрылого дракона – нет, не дракона, именно змея; челюсти сомкнулись на корне, что протянулся к зелёному огню, от низкого скрежета затряслась земля, задрожали деревья Железного Леса и в глубинах его раздался многоголосый вой, словно множество волков задрали морды к небу, раздирая глотки отчаянным, почти человеческим криком.
Зелёное пламя замерцало, опадая, угасая. Миг – и оно исчезло, поглощённое мглой.
Перекусив первый корень, дракон перевернулся, устремился ко второму, тому, что шёл от тёмно-багрового пламени. Рандгрид охнула – незримые зубы словно впились в её собственную ногу.
Рука сама выхватила нож-puukko.
Не жди, что враг сам придёт к тебе, дева битвы.
Она рванулась сквозь хмарь – прямо к алому огню. Рандгрид не раздумывала, оказавшись прямо перед раскрывающейся пастью.
Серое существо, сотканное из множеста туманных струй; пустые провалы глазниц, за которыми, однако, великая сила.
– Siden!.. Назад!
Дракон никуда не спешил, медленно подтягивал тело широкими кольцами. Это был именно дракон, не змей, над головой вздымались рога, вдоль хребта тянулся гребень острых роговых пластин, мерно двигались могучие лапы.
– Ты ничто. Ты тень. Ты призрак! Du har ingen makt!.. У тебя нет власти!..
Нож в кулаке, острие смотрит вбок, прикрытое ладонью.
– Наивное дитя, – зашелестела мгла вокруг. – Разве можно поразить пустоту?
– Разве пустота может поразить меня?
Голова дракона метнулась вперёд, громадные челюсти сомкнулись, но захватили лишь воздух. Рандгрид отпрянула, крутнулась, выбрасывая руку с ножом, – лезвие полоснуло по бугристой серой чешуе, пронзило её и наискось прошло через пустую глазницу.
Яростное шипение, словно воздух вырывался на волю из кузнечных мехов, и чудовище начало меняться.
Серое пространство стремительно заполнялось зеленоватым светящимся льдом. Челюсти и нос дракона, рога его и костяные выросты надбровных дуг – всё стремительно каменело, обращаясь сперва льдом, а затем – блистающим смарагдом.
«Мы уже здесь. Мы уже повсюду. Ты думаешь, символы и воображаемые победы смогут остановить нас? Вот это вот, подстроенное старыми хозяевами сущего, что тщатся сдержать наш натиск и тем самым лишь радуют Хаос?.. Глупое существо, надеющееся избегнуть неизбежного!..»
Рандгрид не слушала. Рука крепко сжимала нож.
Есть только один ответ, когда тебя убеждают, что всё погибло, всё потеряно и триумф врага неизбежен.
Ножом по горлу.
Верный puukko ударил в твердеющий смарагд, брызнула россыпь изумрудных брызг.
Дракон, больше похожий на змея, видать, ещё не успел полностью обернуться камнем. Глаз его осыпался, словно разбитый витраж, водопадом мелких осколков. Хлынул дымящийся поток чего-то, похожего на кровь, но быстро застывающего заленоватыми наплывами.
– Много вас тут таких, в Железном Лесу! – бешено выкрикнула Рандгрд. – До всех доберусь!..
Змеедракон ринулся на неё, хрустя лопающейся зеленоватой чешуёй, и на сей раз Рандгрид не побежала. Сама прыгнула навстречу, вцепилась, оцарапала левую ладонь, но не промахнулась, ударив ножом и во второй глаз чудовища.
Исполинское тело забилось в корчах, Рандгрид едва увернулась от хлещущего хвоста.
– Не бывать по-вашему! – яростно крикнула она в пространство, где ей молча внимали отчего-то переставшие расти зелёные кристаллы. – Рагнарёк – он всех забирает!.. Покажитесь, выходите на бой, сражайтесь с честью!..
«Никто никуда не выйдет. А ты поступила б разумнее, помогая нам, а не пытаясь помешать».
– Ничего у вас здесь не вышло! – в гневе бросила Рандгрид. Наполовину окаменевший змей корчился, извивался и наконец сорвался в бездну, полетел, разваливаясь на части. – Сгинуло чудище ваше, и другие сгинут точно так же!.. Даже в Рагнарёке можно победить, если захватить с собой всех врагов!.. тем, кто после нас придёт, легче будет!
«Неразумная. Никто никуда не придёт, если не довершим мы свою работу. А мы довершим. Мощь Орла и Дракона велика, но наша всё равно больше!..»
– Не знаю никаких орлов и драконов!.. А тварь вашу, что корни грызла, в бездне теперь поищите!..
На это, к полному её удивлению, ей ответил совсем иной голос, знакомый, очень знакомый:
– Ты победила, Дева Битвы. А теперь пора, возвращайся, первый из кругов земных тобою пройден. Ступай по тропе смело, велик и страшен Железный Лес, и придётся тебе в него ещё вернуться…

– Мост! Вот он, мост! Руби, руби, руби, а-а-а-а!.. Тролль!..
Что это? Что за крики? Какой мост, кого надо рубить? Тролль? Какой ещё тролль?
– Тролль! Руби!..
Мир обрушивается на неё, яростный, безумный, катятся волны мглы, и нет больше девочки Рандгрид, есть она, валькирия, Разбивающая Щиты, и минотавр Барх рядом.
Что с ней только что было, отчего так кружится голова?..
Поле, воздух, небо, земная тяга – всё вдруг тоже разом пришло в движение, сложное, неописуемое. Дрожь не дрожь, качка не качка, круженье не круженье – всё вместе.
– К бою, – скомандовала валькирия. Повела плечом, проверяя, хорошо ли сидит щит, – привычка, выкованная в бессчётных сражениях.
Минотавры повиновались дружно, охотно, с готовностью. Барх и его собратья мигом сдвинули ряды, прикрываясь здоровенными корытоподобными щитами, выставили короткие толстые мечи, какими удобно биться в толчее рукопашной. В задних рядах натягивали чудовищных размеров арбалеты, почти с полевую карробаллисту, и, надо полагать, такие же медленно перезаряжавшиеся.
Туман заколебался, повеял лёгкий ветерок, запахло водой.
– Где мы? – вырвалось у кого-то из минотавров.
– Всё там же, – Райна не обернулась. – Мираж это всё. Морок. Чары, одним словом. Стоять крепко, щиты товсь!
Её вновь послушали. Минотавры построились ромбом; Райна и Барх – передовое остриё.
Их оказалось не так много, хорошо, если десятков пять или шесть. А остальные-то куда делись?
Это заметили и сами бойцы.
– Три четверти отряда – как храдух  уволок, – зло пробасил Барх. – Это как же так, звездноокая?
– Тут у каждого – своя битва, – Райна озиралась. – Что-то совсем сложное задумали Орёл с Драконом…
– Да чего ж сложного? – не понял минотавр. – Эвон, ручей. Эвон, мостик. Под мостиком – тролль. За мостиком – дорога. Холм. Крепость. Пошли.
– Стой! – Райна глядела в колыхающиеся волны сизой мглы и ничегошеньки не видела. Ни, эвон, ручья, ни, эвон, мостика. Не видела тролля под мостиком и дороги на холм. Холма с крепостью не видела такоже.
Один туман, тяжело клубящуюся сиреневатую хмарь, словно кто-то в глубине её медленно и глубоко дышал.
– Не сходи с этого места, Барх! – вдруг осенило её. – Не сходи, и всё тут!
– Как «не сходи», звездноокая? А тролль под мостом? Это ж оскорбление всех и всяческих основ!
Другие минотавры согласно зашумели.
– Тролля из-под моста – долой!.. На осину!..
– Нет там никакого тролля. И никакого моста тоже нет, как и осины. Держитесь меня, ко мне ближе!
Но минотавры уже теряли строй, один за другим, шаг за шагом.
– Да эвон же он, тролль ентий!..
– Ишь, лыбится!..
– Дави его!.. Хватай!.. Тащи!..
– Да стойте же! – Валькирия одним прыжком оказалась на пути Барха и его сородичей. – Меня послушайте!.. Морок это, чтобы вас в ловушку заманить!
Кто-то заколебался, глядя на отчаянную решимость в глазах «звездноокой»; но таких оказалось мало, едва ли десяток. Остальные – и Барх впереди всех – дружно ринулись к видимому им одним мосту. Взревели полсотни глоток, мечи ударили в щиты.
– Куда же вы… – Райна застыла, бессильно уронив руки. Её отряд – а она именно так уже думала о простодушных рогатых воителях – не слушался и сломя голову мчался к…
– Мост тама. Точна, – пробасил один из оставшихся. – Но я тебе верю, небесная всадница. Ты не обманешь.
– Ты не обманешь, – поддержали другие.
Остановить Барха и последовавших за ним минотавров она бы уже не смогла. Они один за другим исчезали в волнах сизой мглы, так напоминавшей Райне Междумирье, те его места, где потоки силы сталкивались, бурлили и кипели, или, напротив, почти что замирали.
Злое бессилие отступало, сменяясь упрямой холодной яростью. Кто бы ни вёл здесь эти игры, чем бы ни руководствовался, что бы ни замышлял – спасение миров или даже всего сущего, – это её отряд, и она не позволит, чтобы…
Дщерь Древнего бога магична по природе – но сама Рандгрид не умела метать молнии, порождать огненные шары и не могла заставить водную гладь одеться льдом.
Но и на неё саму действовала далеко не всякая магия.
Сейчас она бегом бежала туда, где за спинами Барха и остальных, бросившихся за ним, сомкнулся туманный занавес, более напоминавший сейчас погребальный саван. За нею затопал было остававшийся десяток, и валькирия едва успела их остановить.
– Нет! Я сама!..
И точно – впереди, во мгле, вдруг вспыхнул, взорвался первый крик, крик ярости и боли; взметнулось что-то многощупальцевое, словно там терпеливо ожидал их всех в засаде пресловутый сухопутный спрут, распространённый в Междумире хищник.
Воронка чужой и чуждой магии жадно подхватила Райну, потащила, и валькирия едва успела крикнуть своим минотаврам: «Стойте, где стоите!..»
Вокруг неё уже расплёскивалась кровь, она проваливалась в чужой, не для неё сплетённый кошмар, в водоворот, из которого нет выхода.
Тёмные щупальца взлетали, падали, усеянные костяными когтями-крючьями, сейчас вымазанными кровью.
Меч Райны запел, засвистел в привычном кружении, щит принял на себя удар, и валькирия даже обрадовалась, когда щупальце едва не вбило её в землю, что называется, по колени.
Они вещественны для неё! Магия места действует, значит, она может сражаться!..
Лезвие врезалось в тёмную плоть, со рвущим слух скрежетом ломались костяные крючья, а валькирия вдруг увидела конечность неведомого чудища во всех подробностях – с огромными кругами жирных, мясистых присосок, судорожно дёргающихся, всхлипывающих, с пузырящейся жижей вокруг; с маслянисто блестящей чешуйчатой плотью, с растущими прямо из неё желтоватыми крючьями, сейчас хищно изогнутыми и окровавленными; альвийский меч, память той самой оружейницы, ударил быстро и точно, пробивая тёмную броню.
Коричневый дымящийся поток ударил вдоль клинка, хлынул Райне на боевую перчатку, обжёг; валькирия что было сил двинула щитом, отбрасывая навалившуюся тяжесть.
– Барх! Сюда! Ко мне! Все – я вас выведу!..
Нет, не слышат; всё тонет в жутких воплях и утробном ворчании невидимого чудовища. Что бы ни было сейчас под ногами Райны – магией сотворённая твердь или что-то ещё – оно расползалось, расходилось, кипел и бурлил сизый туман, бушевал, словно водоворот, и, словно водоворот, он внезапно выбросил к ногам валькирии того самого Барха.
Но в каком виде!..
Минотавр лишился щита, правых наплечника с налокотником. Один рог срезало подчистую, оставив аккуратнейший правильный пенёк, другой раскололо, словно ударом молота. Один глаз залит кровью из рассечённой брови, другой вращается в орбите, совершенно безумный.
Райна бросилась на колени, выпустила щит, протягивая руку, и минотавр не упустил момента, вцепился мёртвой хваткой, зарычал глухо.
Валькирия напряглась, потянула, вытаскивая Барха из призрачного водоворота.
– Тролль… – прохрипел минотавр и сплюнул густую чёрную сукровицу.
– Никакой это не тролль, – озиралась воительница. – И вам тут не победить!
– По… победим, – выдохнул Барх. – Битва, угодная богам… тролль… оскорбление основ… осквернение… святотатство…
Райна никак не могла уразуметь, какое святотатство таит в себе подмостный тролль, впрочем, минотавр уже стоял рядом с ней, тяжело дыша.
– С нами, звездноокая! С тобой мы его поразим!..
Валькирия оглянулась – остававшийся с ней десяток рогатых воителей так и топтался, где она их оставила. Остальные же…
Во мгле вокруг неё мелькали щупальца, на краткий миг из сизой хмари выныривал силуэт минотавра, замахнувшегося мечом, или принимавшего щитом удар неведомой твари; сородичи Барха падали, поднимались, исчезали в водовороте и выныривали вновь, с прежней яростью кидаясь в безнадёжную схватку.
Что-то здесь было не так; тварь, единожды напав на валькирию и получив отпор, больше не совалась.
– Выбираемся отсюда, Барх! Если веришь мне – за мной!
– А… они?! – прохрипел минотавр.
– Это их бой, – с досадой бросила воительница. – Мы можем попытаться, но…
– Попытайся, молю тебя, звездноокая! И Барх будет вечным слугою тебе, до самого конца!.. – взмолился рогатый воин.
Крошечный островок тверди, где они с минотавром, – и волнующаяся, плещущая хмарь вокруг. Никакого моста. Никакого тролля. Лишь бесшумные тени щупалец, возникающих, словно призраки, и так же исчезающих, зачастую – волоча с собой зацепленного костяными крючьями воина.
Шаг – остановка – шаг.
Это день Рагнарёка, ты не забыла, валькирия? Видение вёльвы было смутно и неверно, никто в точности не знал, чем обернётся это сражение.
Взвились сразу три конечности неведомого чудища, размахнулись – и вдруг отдёрнулись, словно не желая вступать в бой.
– Дерись! – зарычал Барх, размахивая мечом. Боли от ран он, похоже, не чувствовал.
– Дорогу! Показывай дорогу! Где этот мост ваш, дери его?!
– Правее! Правее, звездноокая!
Нет, ничего там нет, ни правее, ни левее.

* * *

Кипит и ярится Рагнарёк, Последняя Битва Последнего Дня.
Валькирия Райна вместе с минотавром Бархом и десятком бойцов, не кинувшихся в мясорубку у моста, стоят на крошечном островке тверди посреди туманного моря. Никакого моста воительница так и не увидела.
– А остальные? Остальные, звездноокая?
– Только ты пошёл за мной, Барх, – покачала головой валькирия. – Остальные – они продолжают биться.
– С мороком, – горько бросил предводитель минотавров.
– Они бьются доблестно, – возразила воительница. – И они счастливы.
– Так это что ж, – вдруг подал голос один из минотавров постарше, с массивными железными кольцами, набитыми на рога. – Они тут не погибают, значит?
Райна покачала головой.
– Пока длится Рагнарёк – нет. Но потом…
– Что «потом», звездноокая? – жадно спросил минотавр помоложе – у него железом окованы были все рога.
– Потом погибнут все, – жёстко отрезала валькирия.
Наступило молчание.
– А… мы? – осторожно поинтересовался Барх.
– Мы пойдём дальше. Наш бой ещё впереди. А пока идём, поведаешь мне, что это за тролль и почему он вам так ненавистен…

О́дин 

– Слышишь, дядюшка?
Волк Фенрир навострил уши.
– Что, племянник?
– Петухи, – проговорил сын Локи. – Петухи орут. И один, и другой… и третий. Да звонко как!
– Петухи. – Отец Богов поднялся. – Так и знал. Что ж, идём, племянник. Рявкни на этих ядовитых, чтобы пошевеливались. Нам сейчас всякий меч потребуется.
Волк с готовностью вскочил. «Ядовитые» – шеренги странных змеелюдей под чёрно-золотыми знамёнами с бескрылым драконом, Великим Змеем – сомкнулись, с шипением и множественным шорохом потекли вперёд.
Туман затопил поле перед ними, скрылись далёкие ряды противостоящего им воинства; разделял он и отряды армии Духа Познания, проникал меж рядов, раскалывал единый строй, и вот уже не могучая рать готова ударить, как одна рука, а множество отдельных тысяч, сотен или даже десятков.
Фенрир то и дело оглядывался, рычал на молчаливых змеевоинов.
– Теснее! Плечо к плечу! Соседа не теряем! Шире шаг!..
– Какой тут «шаг»? – усмехнулся Старый Хрофт. – У них же ног нету!
– Тьфу! Ну, тогда это… шире полз!
– Нас разделяет, – заметил Отец Дружин. – Племянник?..
– Мигом, – волк рванулся вбок, распластался длинными прыжками, лапы сливались в стремительном беге, однако стоило ему скрыться в туманной завесе по правую руку от владыки Асгарда, как он тотчас вылетел обратно, так, словно за ним гнались все инеистые великаны Йотунхейма.
– Владыка! – хрипло рыкнул он, едва очутившись рядом. – Там – никого!.. и ничего!..
Старый Хрофт только склонил голову.
– Да, племянник. Сегодня у каждого свой бой. Распадается мир, Рагнарёк наступил; только совсем не так, как казалось вёльве. Тебе не о чем беспокоиться, Фенрир.
Волк только ощерился – у него, похоже, оставалось собственное мнение насчёт Последнего Дня.
– А эти? – мотнул он лохматой башкой, указывая на змеелюдей, что по-прежнему молча, словно равнодушные бесстрастные големы, стремились следом за хозяином Валгаллы и его названым племянником.
– Не завидую я им, – помолчав, бросил Отец Дружин.
И – тишина. Пустое поле впереди, лишь колышется сизая мгла.
– Стой!
Шеренги змеелюдей повиновались мгновенно, безмолвно. Холодные глаза с узкими щелями вертикальных зрачков глядели на владыку Асгарда выжидающе, без подобострастия.
– В круг, – скомандовал он, глядя, как зарычал, прижимая уши, Фенрир.
– Что-то мало их, – проворчал волк, глядя на умело и быстро перестроившихся змеетелых воителей. – Сотни две, да и всё, было-то больше! Остальные куда подевались?
– Туман. Все там, племянник. Не простое кровопускание замыслили Орёл с Драконом, ох непростое!..
– Куда уж тут «непроще», – буркнул Фенрир. – Я вот врага чую, а увидеть никак не могу, хотя должен.
Они оказались в самой середине ощетинившегося иззубренными пиками круга змеевоинов. Время не двигалось, набухало, набрякало тяжёлыми каплями жидкого серебра, и там, в туманных волнах, рождалось сейчас нечто, достойное бросить вызов Старому Хрофту вместе с сыном бога огня.
Молчали змеелюди. Молчал туман.
И только Фенрир ворчал, оскалив клыки.
А потом мгла колыхнулась, дрогнула, поплыла. В ней смутно угадывалась исполинская тёмная фигура, окружённая роем других, куда меньше и, кажется, крылатых.
– Сурт едет с юга с губящим ветви… – проговорил волк.
– Сурта нет давным-давно, племянник.
Мгла наступала, и чернели сквозь неё тени врагов; змеелюди без команды вскинули самострелы; магия натягивала тетивы, закладывала стрелы в желоба.
Старый Хрофт взмахнул рукой.
Искрящиеся от тесно наложенных чар наконечники пронзали сгустившуюся хмарь, находили цели, и тёмные силуэты стали падать, словно мошки, на которых дракон дохнул огненным своим дыханием.
Но чёрный великан надвинулся вдруг, и воздух заполнило жаром, заблистал огонь, понеслась мелкая зола, дымная гарь; узловатая, словно из головешек сложенная рука подняла огненный клинок, меч из чистого пламени.
– Сурт, – волк рычал, прижимаясь к земле и готовясь к прыжку. – Я же говорил!..
Первыми из облаков мглы на змеетелых воителей ринулись тёмные крылатые создания, тоже словно бы сложенные из обгорелых сучьев; трепетали стрекозиные крылья, лапы сжимали длинные пики.
– Обман, – проговорил Старый Хрофт, не шевелясь. – Нет, не двигайся, племянник!.. Это для них, это их бой. Гляди!
И точно – воины под чёрно-золотыми знамёнами зашипели яростно, задвигались, словно и впрямь увидав хорошо знакомого заклятого врага.
Крылатые ринулись на них сверху; дали залп стрелки, только один, а потом началась кровавая пластовня.
– Рядом! Держись рядом, Фенрир!
Чёрный великан, вчетверо превосходивший ростом Отца Дружин, надвигался неотвратимо, словно механическая кукла, не обращая внимания на кипевший вокруг него бой и явно не собираясь помогать собственным соратникам.
Огненный меч поднялся и рухнул, играючи разметав строй змеелюдей. Открылась широкая брешь; в глазах и пасти великана пылал огонь, вся плоть его казалась обугленной, и с неё осыпалась чёрная гарь.
Был ли это настоящий Сурт, тот самый, из прорицания вёльвы, – Старый Хрофт не знал. Надвигавшаяся на него сущность состояла из одной лишь ненависти, чистой ненависти и ничего больше.
– Дядя, – Фенрир был готов. – Я его отвлеку!..
– Не надо никого отвлекать. – Отец Дружин поднялся. В правой руке возник сотканный из молний молот, так похожий на знаменитый Мьёлльнир.
Пространство вокруг них странно изламывалось, выгибалось, словно выталкивая их с Фенриром навстречу чёрному обугленному исполину. Огненный меч в его лапище поднялся; из провалов рта и глазниц рвались языки пламени.
– Ты не Сурт! – выкрикнул Отец Дружин, поднимая оружие. – Ты подделка, мертвяк, кукла!.. Много чести мне, Древнему Богу, сходиться с тобой на ристалище! Эй, кто там настоящий, покажись! Сойдёмся честь по чести!..
Змеелюдей и их крылатых противников словно относило в сторону незримым течением; реальность изламывалась, сдвигалась, подобно раковине исполинского моллюска, так что оставались только они трое.
От первого взмаха огненного меча Старый Хрофт уклонился. Заполненные огнём глаза чудовища, лишённые зрачков, впивались в него, жгли, притягивали; и в пляске пламенных языков Древнему Богу вдруг стало чудиться совсем иное: глухой северный лес, его опушка, и громадный раскидистый дуб, невесть как занесённый под скупое солнце тех краёв; хижина под могучими ветвями, блеющая коза, тщетно пытающаяся убедить хозяев пустить-таки её в огород; и девочка, высокая, почти по-мальчишески широкоплечая, сосредоточенно бегущая болотной тропой, крепко сжимая рукоять верного ножа на поясе.
Взмах! И опаляющий жар подле самой щеки!.. Фенрир молча прыгнул, вцепляясь зубами в покрытую гарью плоть, и Отец Дружин, пользуясь моментом, ударил сам – сплетённой из молний головой молота прямо в чёрный кулак, сжимающий раскалённый эфес.
Треск, обгорелые пальцы покрылись трещинами, начали лопаться, рассыпаясь сухим тёмным пеплом; великан отшатнулся.
Фенрир мягко прижался вновь к земле, мотая головой и отплёвываясь.
– Тьфу, тьфу, угли одни!
Великан ловко перехватил пламенный клинок левой рукой; правая, с которой осыпались пальцы, быстро отращивала их наново.
– В голову! В башку ему, дядя! – зарычал волк. – Мне не допрыгнуть!
Они сражались на крошечном пятачке, окружённом волнами тумана, словно на гладиаторской арене; но – чувствовал владыка Асгарда – где-то совсем рядом, за занавесом сизой хмари, молча бились и молча умирали змеелюди, сражавшиеся с сотворёнными из гари и головёшек крылатыми, словно были те их самым старым и самым злейшим врагом.
Сила вспыхивающей и гаснущей ненависти, страха, надежды, боли. Ослепительный ужас последнего мгновения, когда жизнь покидает пронзённое тело; и всё это течёт, течёт, мириадами ручейков, сливаясь в могучие потоки, направляемые – куда?
…Взмах левой руки тёмного гиганта оказался ещё опаснее взмаха правой. Огненный меч ловко изменил направление удара, хозяин Валгаллы едва успел прикрыться молотом, пламя встретилось с жемчужными молниями; в ладони Старого Хрофта остался короткий обломок рукояти – если так можно назвать туго свитые в подобие трубки росчерки света; в лапище великана точно так же остался грубый эфес.
Их отбросило друг от друга; Древний Бог тяжело дышал, всё тело его, казалось, сделалось одной болью. И даже он, трижды приносивший себя в жертву, второй раз только силой и любовью Асов возвращённый к жизни, понимал, что есть предел и у него самого.
Боргильдово Поле. Так умирали боги Асгарда под мечами Молодых Богов, на целые эоны уйдя во владения Демогоргона.
Волк глухо ворчал, норовя зайти горелому великану сбоку.
Отец Дружин уже никого не вызывал «на честный бой». Сотканное из молний оружие, молот, восстанавливалось в его руке, сотворённое из чистой силы.
Чёрная шишковатая башка склонилась, в глазницах ярился пламень. Огненный клинок тоже возродился, но уже тоньше и короче того, что был.
– Ага!.. Ну, давай замахивайся!..
Но великан не стал замахиваться. Вместо этого он вдруг нырнул вперёд, пытаясь навалиться на Древнего Бога, похоронить под собственной тяжестью; владыка Асгарда едва успел отпрыгнуть, но чёрная длань ударила, словно из ниоткуда, отпрокинула, повалила и потащила к разверстой пасти, где, как и в провалах глаз, бушевал огонь.
Взвыл Фенрир, бросился и доказал, что не зря был сыном бога Локи. Из пасти волка тоже вырвалось пламя, столкнулось с вражеским – точно и не волком был Фенрир, а настоящим драконом.
Языки волчьего огня охватили кулак гиганта, и чёрные пальцы дрогнули, приразжались. Отец Дружин исхитрился высвободить одну руку, ударил наотмах, круша верхнюю челюсть страшилища.
Его окатило жаром, словно он с головой окунулся в расплавленный металл.
Вокруг него что-то грохотало, точно рушились своды пещеры; донёсся яростный вой Фенрира, и Старый Хрофт вдруг ощутил щеками и лбом прохладное дуновение леса, пахнуло болотом; словно вран, простерев крылья, он плыл, видя, как по тёмной топи пробирается давешняя девочка, сурово сдвинув брови.
Её лицо ускользало, хотя он всякий раз пытался всмотреться. Зато вокруг всё видно было в мельчайших подробностях; ощутил он и силу, старую и злую, затаившуюся впереди, ждущую в засаде.
«Стой!» – крикнул он девочке, хоть и знал, что она не услышит.
Она шла прямо туда, прямо в пасть.
Шла твёрдо, бесстрашно, как…
Как истинная валькирия.
…Он видел, как девочка подошла к поставленной на столпы домовине, как распахнулась дверца и как вырвался оттуда клубок тьмы, жадный и ненасытный.
Да, именно с такими и надлежало биться в день Рагнарёка.
Но ей – ей с таким не справиться.
И, когда она ударила – смешным и коротким своим ножиком, – он ударил вместе с ней, и не чем-то, но великим копьём Гунгнир, тем самым, что сломалось на Боргильдовом поле.
Он ударил, и острие пронзило мрак, вспыхнуло ослепительным лучом заходящего солнца над суровым северными морем.
Тихий смешок.
Но одного удара было мало. И тогда Старый Хрофт швырнул Гунгнир прямо под ноги девочке, потому что за миг до того она наконец подняла глаза, и он столкнулся с ней взглядом.
Дочка. Звездноокая валькирия, кому гнать крылатых коней, провожая в Валгаллу павших героев, подавать им первый рог пенного эля.
Рандгрид, Разбивающая Щиты.
Она подхватила Гунгнир, обернувшийся простой острогой, метнула – хорошо метнула, верно, пригвоздив чудовище к земле, – и на порожке домовины появилась старуха в белой смертной рубахе.
«Ты!»
Тихий смешок.
«Уж не думал ли ты, Ас Воронов, что день Рагнарёка обойдётся без меня? Мой повелитель вновь призвал меня, сослужить последнюю службу… А что, меня ещё можно узнать?»
«Я узнаю тебя в любом обличье, Гулльвейг, Мать Лжи. Чего тебе надо от моей дочери?!»
«То же, что и повелителям Третьей Силы от тебя, Отец Дружин. От начала и до самого конца – все должны исполнять их великий план. Но не мешай мне, Ас Воронов, у тебя свой бой, а у твоей дочери – свой. Не бойся, раньше, чем пробьёт час всеобщего рока, с ней не случится ничего плохого».
«Оставь её, Гулльвейг! Выпусти!..»
«Мы все здесь пленники на вечные времена, владыка Асгарда. Как и я. Повелитель мой не знает жалости».
«На вечные времена?! Но это же Последняя Битва!»
«Она тоже может длиться вечность, Ас Воронов».
…Рандгрид деловито повесила на плечо котомку. И скрылась.
…А вокруг – ничего, кроме боли и пламени. И чёрные бесформенные кости, принадлежавшие лже-Сурту, сейчас, рассыпавшись, сделались словно бы каждая отдельным, особым воином.
Поплыла реальность, смешались в ней причудливо сущее и не-сущее; Старый Хрофт чувствовал, как его тянут через огонь, как хрипит и рычит сквозь зубы Фенрир, вцепившийся ему в одеяние.
Пламя пожирало всё вокруг, и нет уже ничего, кроме их двоих – Древнего Бога и волка, а вокруг – только чёрное, обугленное пространство, заваленное мёртвыми телами; змеелюди и их крылатые враги один на другом.
Пробитые насквозь пиками тела, размозжённые черепа, перерубленные шеи…
Но что это – вот шевельнулся один погибший, другой, потянулись к оружию покрытые холодной кровью руки, словно души, не в силах отыскать дорогу к иной жизни, поневоле возвращались к прежним обиталищам.
И вновь трепетали нежные стрекозиные крылья, вновь разили копья, поднимались дубины, натягивались самострелы; бой продолжался, и вновь, вновь текла от него сила. Текла, но – куда?..
Тяжело дыша, замер Фенрир. Огонь угас, распались чёрными углями кости великана, притворявшегося Суртом; бесследно исчез его огненный меч; и Отец Дружин без сил, едва живой, лежит на жёстком, дотла выгоревшем пепелище, ставшем твёрже старых северных гранитов.
– Вставай, дядя, – и волк, совершенно по-собачьи, лизнул в лицо владыку Асгарда. – Идём дальше.
– Куда?.. – прохрипел Древний Бог.
– Искать, где мы сможем умереть с честью и славой, – совершенно серьёзно ответил сын Локи. – Что ещё можно сделать в день Рагнарёка?..
– Хорошо сказано, племянник. Но ещё лучше умереть с честью, со славой, но и захватить с собой всех врагов.
– А кого же мы захватили сейчас? – осведомился волк.
– Это то, с чем нам надо расстаться. Сурт, огненный великан, в пророчестве вёльвы должен был причинить нам великий урон; но мы с тобой его одолели. Сломали прорицание. Выпустили на свободу им скованную силу. И теперь идём дальше. Кого встретим – того встретим.
– А эти змееноги?
– Пусть сражаются. Это не настоящий враг, сам видел, племянник, – им нет смерти. Настоящий враг ещё впереди.
…Никто из змеечуд не последовал за ними. Древний Бог и великий Волк сделали всего несколько шагов, и туман сомкнулся за их спинами.

Император 

Когда всё началось, он даже и не понял. Туман, туман, и больше ничего.
Но за ним стоял строй его Первого Легиона, и владыка Мельина не задавался вопросом, как они сюда попали и что тут делают.
Он вглядывался в бородатые лица, видел, как вспыхивал в глазах огонёк узнавания, как люди словно бы просыпались, точно они доселе маршировали, строились, вооружались в глубоком сне; или же напрочь об этом всём позабыв.
Но это были они! Они! Его ветераны!.. Когда-то он знал почти всех в лицо. Но почему же сейчас они узнавали его – а он не узнавал их?
А они – живые воины, его солдаты, – они лишь ухмылялись, озираясь, мол, ну, и занесло ж нас, братья, да ничего, где наша не пропадала, повелитель с нами, сейчас укажет, что делать!..
Загорелые, суровые лица; здесь никто не боится схватки.
А туман меж тем всё течёт и течёт; и уже скрылась мужественная воительница Райна; не видно и гнома с потешной его ратью зеленокожих карликов. Мгла разделила воинство Великого Духа, отряды сделались каждый сам по себе.
Тоже мне, подумал Император. Где общие военачальники, где план сражения, кто впереди, где главные силы, кто в боевом запасе?
– К мечу! – обернулся он к рядам щитоносцев, и центурионы мигом повторили команду:
– Слово Императора! К мечу! К мечу! К мечу!..
Оно неслось от края и до края строя, бойцы подобрались, лязгнула сталь.
– Марш!
Шагнули слитно, дружно, как умели только Серебряные Латы.
Конечно, не так надлежало наступать лучшему легиону Империи. Где легковооружённые лучники и пращники, где разведка, где всадники, прикрывающие фланги когорт и центурий?
Ничего нет, но Серебряные Латы сражаются так и там, где их нагнала битва. Не всегда удаётся избрать лучшую позицию.
Они идут вперёд слепо, потому что верят своему Императору. Человеку в доспехах с вычеканенным Царственным Змеем, василиском, на груди.
Владыка Мельина замедлил шаг, поравнялся с центурионом.
Короткая борода, шрам от глаза вниз через щёку, щербатые зубы, серые глаза на загорелом, как и у большинства Серебряных Лат, лице.
– Где довелось сражаться, воин?
– Повиновение Империи! – кулак чётко ударил в сталь кирасы. – При Девяти Холмах, на Красной реке, потом – вдоль всего Хвалинского тракта.
Стоп. Когда же это было? Девять Холмов? Красная река?
Не при нём, точно.
Из какого же времени пришёл этот бравый центурион? Какому Императору служил? И почему тогда без сомнений повинуется ему? Не узнал?
– Империя там, где её Император, – отчеканил латник.
– Благодарю за службу, центурион. Сам-то откуда родом?
Ветеран вдруг задумался.
– Родом… родом… – замигал он. – Не помню, мой Император. Надо ж – это, небось, как меня та богомерзкая данка дубиной по шлему огрела, многое из башки и повылетало.
– Вспомнишь, как время придёт, – посулил владыка Мельина.
Ну да, вспомнишь…
Но центурион осклабился, явно очень довольный тем, что его удостоили беседы.
Империя там, где её Император.
А Император должен быть, где его Империя. И где его Тайде.
Тайде, с которой он, по милости Учителя, великого Ракота, может быть в телесном облике, не пустым призраком. Только с Тайде, только с ней. Может подержать на руках сына. Может взглянуть в глаза Вольным. Кер-Тинору, который, кажется, в неё тайно влюблён…
Но сейчас он знал, что должен просто идти вперёд, до самого конца, что бы ни крылось за туманом, поглотившим соседние отряды.
Плывут над рядами легионные аквилы, колышется на полотнищах имперский василиск. Тяжёл шаг центурий, спокойны лица Серебряных Лат; они неколебимо верят своему Императору.
Клубится густой туман.
Владыка Мельина вскинул сжатую в кулак правую руку, резко опустил – и команду подхватили легионные буксины, отрепетировали младшие легаты и старшие центурионы.
Лязгнули щиты, сжимаясь, опустились короткие пики, строй легионеров напоминал сейчас знаменитый хирд гномов.
Что-то защекотало левую руку, Император скосил вгляд и даже не удивился, увидев ту самую белую костяную перчатку, плотно охватывающую кисть.
Всё возвращается.
Интересно, объявится ли всебесцветный Нерг?..
Правитель обернулся – три полные центурии шли за ним, по всем правилам сомкнув ряды, как положено перед самым ударом. И он чувствовал – враг здесь, он совсем рядом. Совсем рядом – и это, это…
Струи серого марева взвихрились, заклубились – и миг спустя впереди замаячил рассыпной строй изяшных фигур в травянисто– и тёмно-зелёном.
Эльфы.
– Дану! – рявкнул за спиной давешний центурион, что не помнил даже, откуда он родом.
– Владыка! В строй! В строй! – крикнуло сразу несколько голосов.
Император не обернулся. В этой битве он должен был принять первый удар.
Левая рука поднялась, правая охватывала эфес.
Но Серебряные Латы, похоже, имели собственное мнение о том, как надлежит протекать сражению. Сразу четверо щитоносцев бегом бросились к правителю; с лязгом сомкнулись бока скутумов, и кто-то безо всяких церемоний потащил Императора назад.
– Повиновение Империи! В бою всякий воин обязан защищать особу Императора плотью своей и жизнью!..
Хозяин Мельина оказался посреди мерно шагающего строя, идеальной машины, что, не зная горечи поражений, прошла северный континент из конца в конец, побеждая гномов и Дану, орков и гоблинов – всех.
– Повелителя – защищать! – гаркнул всё тот же центурион.
Белая перчатка потеплела, но даже и без неё Император ощущал скопившуюся против них магию.
Фигурки в тёмно-зелёном засуетились, останавливаясь и растягивая тетивы; иные даже опускались на одно колено, упирая нижний конец лука в землю.
– Щиты – ать! – пронеслось над рядами центурий.
Знакомое дело, привычное дело. Сейчас взлетит хищная стая колючих злых стрел, взлетит и рухнет, готовая собрать обильную и кровавую жатву; но легионеры Империи знают службу, а Серебряные Латы – лучше всех.
Короткое слитное гудение сотен и сотен отпущенных тетив.
– Ап! – и центурия замирает, вскидывая щиты над головами, оборачиваясь черепахой, прикрытой со всех сторон броней. Сколько диких племён уповали на лёгких и быстроногих лучников, наивно веря, что сумеют измотать и заставят рухнуть на колени имперские легионы!..
Часто-часто застучало по скутумам; стрелы эльфов ломались о стальные полосы и умбоны, застревали в дереве. Ни одна не нашла дорожку, всех приняли на себя верные, как смерть, щиты.
– Ать! – и легион понимает, встаёт, как один человек. Шаг, другой, третий – выверенное веками умение, сколько времени надо стрелку, чтобы натянуть тетиву, примериться и отпустить; это время центурии потратят с пользой, сокращая расстояние.
Шаг, шаг, шаг, шаг.
– Ап! – и вновь смыкаются щиты, готовые принять смертоносный ливень.
Белая перчатка становится горячей.
– Дайте место, – Император властно отодвинул прикрывавших его ветеранов. – Дайте место, пока нас огнём не залили!..
Там, в Мельине, белая перчатка жадно пила его кровь, обращала её в жидкое пламя; посмотрим, что будет тут. Во всяком случае, один раз он уже умер – что ещё может с ним случиться?..
Ты можешь не вернуться к Тайде,  напомнил холодный глас рассудка.
Император не ответил – на той стороне магия пришла в движение, и нужно было принимать её напор, спасая центурии.
В конце концов, какая разница, чем платить? Мёртвые не боятся лишиться крови.
Второй раз стрелы летели, уже неся с собой магию. Чары напитали их оголовки, готовые рвать и пробивать; такие не удержать просмолённой кожей и деревянной основой верных скутумов.
В левую ладонь словно впились тысячи тысяч крошечных игл, но зато перед строем центурий соткался призрачный мерцающий щит; он принял в себя стрелы, с мрачным спокойствием перемолол их, обратил в труху.
Император не позволил себе даже вздрогнуть, хотя злая боль ринулась вверх, к локтю и от него к плечу, словно стая голодных псов.
В конце концов, он ведь мёртв.
Кто были эти эльфы? Почему стреляют? Или они все здесь обречены сражаться просто потому, что обречены сражаться?
Легионеры никаким сомнениям не поддавались. Впереди были богомерзкие Дану, исконные враги, ещё с самого Берега Черепов, и больше ничего и не требовалось.
«Сейчас будет третий залп, – Император сжал зубы, заставляя себя шевелить пальцами немеющей левой руки. – Который я тоже должен остановить. И четвёртый. И пятый. Пятый – а потом всё. Потом мы уже ударим».
Среди эльфийских шеренг ему вдруг почудился скорбный лик Тайде.
И золотистый блеск Деревянного Меча.
Нет, нет, вот это уж точно морок!.. Сеамни – дома, в имперской столице, в Мельине, за спинами Вольных, которые скорее умрут, чем изменят. А это просто видения, рождённые страхом и болью, болью и страхом, чувствами, оставшимися с ним, шагнувшими вместе с ним за грань земного бытия. Он не позволит им возобладать!
Он отбил и третий залп, хотя левая рука онемела до локтя, и сам Император пошатнулся. К нему разом кинулись давешний центурион и ещё двое Серебряных Лат – прикрыли скутумами, центурион без церемоний подхватил правителя под руку.
За спиной Императора копилась ярость его воинов, копилась и в свою очередь сотворяла силу, которая множеством тонких, тончайших ручейков утекала куда-то прочь, в неизвестность.
Но утекала не просто так; где-то там – чувствовал Император – в страшном, невообразимом отдалении, зарождалось движение, круговое, неостановимое; движение, как раз питаемое этой силой.
Эльфы впереди, верно, озадаченные неуспехом первой атаки, отбегали, пытаясь не дать легиону приблизиться.
Знакомо. Точно так же отбегали полуголые дикари, осыпая наступающие когорты дождём коротких стрел. Они не знали, на что способны воины Империи, особенно Серебряные Латы.
Теперь стрелы летели всё время; центурии наступали, не опуская щитов.
Они будут теснить врага столько, сколько потребуется. Неважно какого.
Главное – сражаться. В этом смысл и в этом цель. Больше – ничего.
…Но важно ещё и с кем.
Эти эльфы, что шли против них, Император чувствовал – были настоящими. Всё-таки и он сам больше не был просто человеком, правителем; он – ученик Ракота Восставшего, хотя ученичество его и было недолгим. Он не просто видел ряды эльфийских лучников, он знал , что это не морок и не видение.
И за ними ощущалась настоящая сила. Такая же, что и за ним самим, равная во всём, приведшая своих бойцов на смертное поле.
Император не закончил мысль. Эльфийские стрелки впереди дружно растянули луки.

Вейде 

…Вечная Королева, сощурившись, глядела на неумолимо надвигающиеся ряды закованных в серебристую броню латников. Сперва они показались ей лёгкой добычей – в конце концов чародейка она или нет? Да и её стрелки сметут любого врага, достаточно глупого, чтобы предлагать им открытый бой на плоской, как стол, равнине.
Однако первый рой стрел пропал даром, латники с дивным искусством вскинули щиты над головами, уподобляясь терциям древней Империи Эбин в Эвиале; ко второму она присовокупила толику собственной магии, не желая растрачивать силы слишком быстро, – кто знает, на каких противников выведет злая воля Врана?
Но там нашёлся свой маг и, судя по всему, достаточно сильный. Отбил её удар, просто раздробив в щепы всю смертоносную стаю. Отразил и второй, но и раскрыл себя при этом. И это было хорошо, потому что она теперь сможет…
…Эльфы вечной королевы Вейде тоже оказались среди стен тумана. Какое-то время шли наугад, вернее – следовали за своей правительницей, а Вейде словно бы знала, какое направление держать.
В ней нарастал гнев, тёмный, едва сдерживаемый. Проклятый Вран, проклятые столпы Третьей Силы, оба, замыслившие эту чудовищную жестокость; будь прокляты их извращённые забавы со временем, вырвавшие всех пленённых ими из общего потока великой реки Упорядоченного; будь проклята их слепая гордыня и столь же слепая уверенность, что только они знают, как надо!
…Идти через туман пришлось недолго. Довольно скоро мглистые завесы рассеялись и впереди показались тускло поблескивающие серебром ряды латников.
Враг!
Отчего-то ничего иного в голову ей не пришло.
Например, что это может оказаться отряд из их же воинства, сбившийся с пути и заблудившийся в этой непроглядной мгле.
Нет. Враг и только враг.
…Панцирники в серебристых латах наступали умело и споро, так что Вейде пришлось скомандовать отход. Ничего, её лучники покажут, что могут вгонять стрелы в смотровые прорези шлемов и в едва заметные проёмы между пластинами доспеха.
А она сама прикончит вражеского мага. Быстро и без затей.
Вран будет доволен.
…Ненависти в себе она не ощущала. В конце концов, движущееся ей навстречу воинство может быть просто видением, миражом, творением Духа Познания или Духа Соборной Души – кто их знает, как это всё у них затеяно?
Она просто сделает то, что ей велено, – чтобы вернуться назад.
Что бы ни говорил Вран – исполнять его повеления остаётся последним шансом.
Конечно, она ощущала ручейки силы, иной, чем привычная, убегавшие в неведомую даль. Это было понятно – так, собственно говоря, поступал любой варлок или колдун, только и умевший резать горло жертвам да приходовать дикую силу от магии крови. Неужто аж оба Столпа Третьей Силы не придумали ничего похитрее, кроме как собрать вместе побольше воинства, да и бросить одно на другое?
А что они будут делать потом, когда упомянутые воинства перебьют друг друга? Или больше силы и не потребуется?
Так или иначе, сейчас Вечная Королева даже ощущала нечто вроде презрения к тому же Врану. Нечего сказать, хитрили, хитрили, да ничего особенного и не измыслили, кроме гигантской гекатомбы. Тоже мне, загадочные да неведомые! Тут любой упырь бы справился.
…Но сейчас её эльфы отступали. Не жалели стрел, но потерь латники в серебряной броне почти не несли – так и напирали сплошной стеной щитов, прикрытые и сверху, и спереди, и с боков. И непохоже было, что они выдыхаются, – шли и шли мерным шагом, споро, сокращая расстрояние.
Пора было заканчивать игру. А для этого ей нужен вражий маг.
Вечная Королева не метала огнешары. Не прибегала к режущим ножам травы или душащим вьюнам. Её лес был жив всегда, потому что всё живое в нём произрастало из мёртвого и, в свою очередь, тоже им становилось.
Живое станет мёртвым, вот и всё.
Однако, при всей кажущейся простоте, эти чары – сложнейшие из сложных. Изъять жизнь, заместить смертью. Заставить гниль проделать свою работу в единый миг.
Она одна, как всегда, одна. Все спасённые ею эльфы – все вытащенные ею из Эвиала, все, кто сейчас с ней, – не ровня. Она, она всё сделала сама – и теперь не имеет, на кого положиться. Кукла, игрушка в острых Врановых когтях. И сейчас должна сражаться против неведомо кого, неведомо за что… А всё потому, что, не жалея себя, спасала других!..
Что это? Что за жалость к себе, Вечная Королева?! Разве так держала ты свой Лес, покуда над тобой раскрывались синие небеса Эвиала?
Ты сомнёшь противостоящего тебе мага, тем более что ты его уже чувствуешь, видишь, хоть и не глазами. Вот он, надёжно, как ему кажется, прикрытый щитами своих воинов; не думай, тебя это не спасёт. У меня нет зла к тебе, ты просто оказался на пути моём и моих; так молодое деревце в лесу пробивается к свету, отталкивая других.
Я заберу твою жизнь, неведомый чародей, подобно тем созданиям, что росли под моей властью в Эвиале.
…И всё-таки ей было страшно, как она ни храбрилась. Потому что, наверное, единственная сейчас понимала – против неё идёт не просто орда призраков, не армия конструктов; нет, это шло воинство Великого Орла, Демогоргона, и над тем магом простёрта была его защитная длань.
Третья Сила разделилась. И сшиблась в поистине братоубийственной схватке.

Арбаз 

Ну и попал же я, думал гном, перекидывая огнеброс из одной руки в другую. Ну и попал же я – гоблинами командовать, ордой зеленокожих! Ох, не приведи Аэтерос, прослышат другие, тот же Креггер, на смех поднимут, живым не уйдёшь.
И, главное, когда такое бывало, когда в бой идёшь, а с кем сражаться – неведомо. Эвон, один туман впереди. Соседей и справа, и слева, как говорится, словно корова языком. Или – как обвалом в шахте смело.
Но шли гоблины неплохо, дружно шли, плотно. И болтали – к немалому удивлению Арбаза, – на самом что ни на есть чистом наречии Обетованного, наречии учеников Аэтероса. Хотя, конечно, чего удивляться, если вспомнить, кто и зачем его сюда затянул…
Затянуть затянул, а теперь молчит.
Разбирайтесь сами, сражайтесь сами с кем хотите.
Или кого найдёте.
Так или иначе, а сейчас Арбаз знал, что должен вести свою зеленокожую дружину вперёд и выписать по первое число всем, кто дерзнёт заступить им дорогу.
Не слишком-то по душе этакая диспозиция, если честно. Аэтерос мог послать в неведомое, когда понятия не имеешь, что ждёт в конце пути и с кем придётся биться, но цели всегда ставил чёткие.
Спасти, уберечь, сохранить, освободить. Помогать, а не порабощать. Отыскать источник зла и покончить с ним – с нарушителями равновесия, с теми, кто, как те приснопамятные козлоногие в Мельине, лезет из всех и всяческих Разломов.
А здесь – шагаешь в туман и помнишь, что последний раз отламывал от краюхи хлеба ещё там, в том мире, где – неслыханное дело – развалился его отряд.
При одной лишь мысли об этом Арбаз зарычал.
«Нет, не буду про это думать, ни за что. Командую гоблинами – значит, буду командовать гоблинами. Истинный ученик Аэтероса должен уметь возглавить какой угодно отряд, даже самую что ни на есть банду отъявленных головорезов».
Однако оным головорезам надо резать означенные головы, иначе какой во всём смысл?
Гномы идеально умеют держать направление, но сейчас Арбаз ощущал, что его заметно крутит и водит, то вправо, то влево – они словно закладывали огромные петли.
Их словно бы нацеливали куда-то, на что-то или на кого-то.
Конечно, он, Арбаз, никогда бы не стал так командовать. Где связь с теми отрядами, что на флангах? Как вообще распознать своих, как отличить от чужих?
Или здесь «своих» вообще нет? И ему остаётся только разить всех, кто встретился на здешней дороге?
Гном нахмурился, пудовые кулаки сжались, стискивая начищенную бронзу огнеброса. А что, вполне в духе Третьей Силы, «не ведающей, что такое наша мораль», как сказал однажды Аэтерос. Швырнуть их всех в исполинский садок, заставить биться друг с другом – особенно если нужны, скажем, жертвы и жертвенная сила погибающих.
Арбаз побывал во множестве миров и слишком хорошо знал могущество магии крови.
Невзыскательно? Просто? Порой самые могущественные заклятия пасуют перед обычным рычагом.
На душе у гнома становилось всё чернее.
Нет, не то чтобы он боялся смерти. В конце концов, всякого истинного гнома ждут каменные залы его отцов и Великая Работа – все, родившиеся в Подгорном Племени, неважно, из какого они мира, вечно куют вселенскую цепь и ошейник к ней, каковой будет скован Зверь всеобщего зла, когда сущему придёт пора пройти через огненное обновление. Вот тогда-то гномы и выйдут, и накинут намордник на гада, и мир будет жить дальше – несовершенный, но всё-таки живой.
Но что, если отсюда  нет выхода в чертоги праотцев?! Что, если они тут заперты, заперты навсегда, и живые, и мёртвые, замкнуты в дурной бесконечности по прихоти непознаваемых сил?..
Аэтерос порой отдавал непонятные приказы – когда не оставалось времени на подробные объяснения – но всегда растолковывал позже, когда причины не объясняли себя сами. Ни Орёл, ни Дракон до подобного не снисходили.
Вот и командуй теперь гоблинами, Арбаз сын Раннара. Ищи, на кого потратить заряд в огнебросе – и, кстати, где пополнять боевой припас? Картузов у него не так много. Ни есть, ни пить не хочется – уже хорошо, хоть и неестественно, впрочем, гному смутно стала припоминаться какая-то странная корчма не корчма, таверна не таверна, где он вроде б оказался совсем недавно, – а может, ему это только приснилось. И Император Мельина, которого он встретил уже здесь, до того как их разделил колдовской туман, вроде б тоже сидел там за столом… или не сидел?
Неважно. Здесь, похоже, нет своих и чужих. Все разом и свои, и чужие. Все должны расстаться с жизнями и душами по воле Третьей Силы.
Веришь ли ты, гноме, что действуют они во благо сущего?
Он помолчал. Под тяжёлыми башмаками, подбитыми доброй подгорной сталью, что-то похрустывало – уже какое-то время. Он глянул вниз – и ничуть не удивился, увидав там сплошной ковёр костей. Человеческих и не только.
Гоблины за его спиной заметили это тоже. Заволновались, загомонили – пришлось обернуться и прикрикнуть:
– Эй! Вы чего там – костей не видали, что ли?! Кости мёртвые, они вас уже не укусят. Шагай давай! Пока ограм не скормил!
Это помогло. Правда, очень быстро выяснилось, что насчёт того, что «кости мёртвые, они не укусят», Арбаз несколько поторопился.
Защелкали челюстями черепа, словно жуткие белые пауки, поползли отрубленные кисти, перебирая нагими фалангами пальцев. И, самое главное, костяная равнина эта тянулась, насколько мог окинуть взгляд, не имея ни конца ни края. Ни возвышенности, ни горушки, ни скалы – ничего, где можно было б хотя бы встать и сражаться; ну ничего, мы, гномы, привычные и не к такому!
Огнеброс рявкнул, пламенный шар взвился и стал опускаться, шипя, разбрасывая вокруг снежно-белые искры; ожившие кости так и порскнули во все стороны, словно понимая, что случится там, куда этот шар опустится.
Улизнуть, разумеется, успели далеко не все. Сфера чистого слепящего огня коснулась поверхности, погрузилась в неё до половины – и во все стороны хлынули потоки уже пламени обычного, рыжего, весело пожиравшего недостаточно шустрые – или не способные передвигаться – живые кости.
Очистился враз почерневший, покрывшийся пеплом и гарью пятачок, куда Арбаз немедля и повёл свой отряд.
Зеленокожие вопили, скакали, размахивали руками, и Арбаз с трудом понял, что угодили они, согласно гоблинам, в некое место, именуемое ими Кхан-Кхуд, «очень-очень плохое, да!», в место, уготовленное тем из их племени, кто при жизни был честен не только лишь со своими, а с иноплеменцами, помогал слабым и беззащитным, делился последним и вообще совершал подобные же – абсолютно нелепые и бессмысленные, с точки зрения обычного зеленокожего, деяния.
– А потом кости всех, кому ты помог, на тебя и накинутся!..
Чувство юмора у Третьей Силы было и впрямь своеобразным. Похоже, что сюда собрали лучших из лучших – кому и впрямь по поверьям этого народца самое место было среди костей тех, кому они помогли при жизни.
– В круг! В круг! – гаркнул он. – Дави кости! Дроби их! Дубьём!..
Это подействовало. Гоблины сдвинули ряды, что было сил колотя по наползавшим со всех сторон костям; иные из них соединялись в подобие жутковатых змей, в длинные белёсые жгуты.
Арбаз берег заряды; гном работал широким обухом боевого топора, дробя и раскалывая черепа, разбивая в пыль ползущие кисти рук и извивающиеся цепочки составленных вместе берцовых костей.
Какое-то время они держались. Гному даже начало казаться – они смогут продержаться тут вечно, особенно если здесь не нужно ни есть, ни пить, ни спать.
Однако так продолжалось недолго.
Составленные из разных частей скелетов змеи не змеи, ящерицы не ящерицы становились всё длиннее, зеленокожие отбивались со всё бо́льшим трудом, пока, наконец, со всех сторон не поднялась на них самая настоящая костяная волна.
Арбаз выпалил в упор, пламя огнеброса разбросало рёбра, черепа и позвонки прямо перед ним, сожгло и обратило в пепел, но за спиной его дико орали и визжали зеленокожие, которых костяные змеи деловито растаскивали в разные стороны, а потом ещё более деловито рвали на части, ухватив за руки и за ноги.
Он разрядил и второй ствол огнеброса, смёл наваливающиеся со всех сторон кости волной пламени, присовокупляя к нему собственные чары, замысловатые, как и вся магия Подгорного Племени. Он не понимал, что происходит, знал лишь одно – помощи ждать неоткуда и не от кого.
Вокруг него сбилась кучка зеленокожих, его прикрывали, защищали, пока гном молча, быстро и собранно перезаряжал огнеброс. Перезарядил, вновь расчистил перед собой пространство, уже понимая, что это конец. Ещё семь-восемь выстрелов – и всё.
Ты затем меня позвал, Великий?! Чтобы испытать против неодолимой силы?
Пространство вокруг было залито кровью гоблинов, со всех сторон накатывались волны тумана, и Арбазу вдруг почудилось, что одно из мёртвых тел шевельнулось. Гоблин с оторванной рукой поднялся, неловко шатаясь, схватил с земли – или того, что здесь притворялось землёй, – здоровенную мостолыгу, размахнулся, ударил и под ударом этим «голова» костяной змеи рассыпалась облаком серых осколков.
То тут, то там мёртвые стали подниматься. Не все, не сразу, но – подниматься.
И тут Арбазу стало страшно, так страшно, как никогда ещё в его долгой жизни; не раз доводилось переведываться с неупокоенными, с ходячими мертвяками – это было делом обычным. Но сражаться с мервяками рука об руку – такого ему ещё не выпадало.
Уменьшаясь в числе, отряд Арбаза пробивался сквозь костяной шторм, теряя и теряя своих; живых бойцов убывало, мёртвых – наоборот.
Сберегая заряды, гном орудовал топором, круша атакующих костяных змей; рука не уставала, силы были, но сколько это ещё будет длиться?..
Что вы от меня хотите, Орёл и Дракон?!
Стоять насмерть и не сдаваться, когда нет никакой надежды? Когда перенесён неведомо куда и неведомо зачем непознаваемой силой – хотите, чтобы я сам отыскал свой путь? Когда мои стойкость и храбрость оборачиваются силой ваших невероятных, непредставимых даже заклятий?
И значит ли это, что смерти тут нет?!
Рядом с гномом бились и живые, и мёртвые. Вечный бой, вечная жизнь и вечная смерть. Ловушка, улавливающая души, откуда нет выхода, – ну да, кому ж, как не Демогоргону, устроить этакое?!
Арбаз крутанул над головой топор, от души встретил обухом взметнувшуюся прямо из-под ног костяную цепь, с человеческим черепом вместо головы. Череп разлетелся вдребезги, составлявшие цепь кости рассыпались веером, но на месте одного врага уже поднимался следующий – их было не перебить, как невозможно остановить океанский прибой.
И, если я погибну сейчас, вы тоже поставите в строй меня мёртвого?
Семь оставшихся зарядов для огнеброса. В заплечном мешке есть сухие порошки и смеси, чтобы снарядить ещё три десятка, но это всё. Сейчас – семь.
Справа от него молча упал гоблин. Арбаз не знал его имени; павший был из тех, кто держался упорнее и дрался злее других. Убившая его костяная змея вытащила окровавленное острое ребро из распоротой груди, начала поворачиваться было к гному – и тут её встретил летящий топор.
Кость брызнула во все стороны, оживлённое неведомой магией чудище распалось, а труп погибшего гоблина, дёрнувшись пару раз, уже поднимался, словно и не замечая жуткой раны там, где должно было быть сердце.
Справа – мёртвый. Слева – живой. И он, гном, в середине.
Или все они уже мертвы, умерли, сами того не замечая?
Гоблин с пробитой грудью сражался, как ни в чём не бывало, с прежним ожесточением, только беззвучно; уста его замкнулись.
Эта битва будет вечной, вдруг понял Арбаз. Да, душам некуда деваться, и они остаются прикованы к истерзанной плоти; вон даже разорванные на куски останки тел пытаются подняться, вновь собраться воедино и биться!..
Орёл и Дракон призвали на эту тризну поистине лучших из лучших.
Да, они так и будут, отрешённо подумал Арбаз. Так и будут – умирать и восставать, восставать и вновь погибать – до самого скончания времён, а может, и того дольше.
И что делать ему? Несмотря ни на что, умирать как-то не хотелось.
Он продержится столько, сколько продержится.
…И всё-таки они двигались вперёд. Шаг за шагом, шаг за шагом к неведомой цели, и сизый туман окрашивался алым. Арбаз не знал, куда они пытаются пробиться, однако настал миг, когда проклятые занавесы мглы вдруг разорвались, и он увидел сошедшиеся лицом к лицу воинства – живые, в отличие от его собственного отряда.
Гном обернулся – да, так и есть. Рядом с ним бились уже павшие зеленокожие. Живым он оставался один.
Строй латников в серебристых доспехах; рассыпавшиеся цепи эльфов-стрелков в их всегдашнем зелёном.
За отрядом Арбаза тянулось живое бесконечное покрывало анимированных чарами костей; костяной океан без границ и без края.
Это сюда я должен был их привести?!.
И с кем мне предстоит сражаться? С Императором Мельина, если, конечно, это не колдовской морок, чего вполне можно тут ожидать?
Арбаз обернулся, глядя на свой не по одному разу погибший и воскрешённый отряд. Дурная бесконечность, не жизнь и не смерть, вечность, плен души, из которого не убежать, даже скончавшись; гнома пробрало холодом.
Третья Сила может быть куда более жестока, чем все Чёрные Властелины и Пожиратели Сущего, вместе взятые. Никакие гекатомбы жертв, никакие кровавые ритуалы – даже кошмары Войны Ангелов или Восстания Безумных Богов не шли ни в какое сравнение с этой холодной, тщательно обдуманной безжалостностью.
У Орла с Драконом честь и совесть голос подают лишь тогда, когда требуется.
Вот и эти погибшие гоблины – Арбаз не запомнил их имён, он повёл их в бой – на погибель, как оказалось; и сейчас они, неживые, всё равно прикрывают ему спину, словно важен один он, только один, и никто больше.
Серая мгла. Серые тучи. Сотворённая магией твердь под ногами, рождённый волшебством воздух, которым он дышит, – или ему это только кажется? Твоя тюрьма, Арбаз сын Раннара, – и никакой подсказки, что он должен сделать, в кого разрядить огнеброс.
В Императора Мельина, которого успел узнать за мгновения до боя? В его неведомых врагов-эльфов?
С тёмными Æлвами  из того же Араллора, мира, где изначально полыхнул мятеж Безумных Богов, переведываться доводилось, конечно же; счёты кровью между Перворождёнными и Подгорным племенем имелись в достатке, особенно если вспомнить историю Алмазного и Деревянного Мечей.
Выбирай, гноме. Здесь, похоже, всё зависит только от тебя, а кого убивать, в принципе, не так и важно.
Арбаз тяжело вздохнул и поднял огнеброс.

Глава 6
Сильвия Нагваль

Сильвия Нагваль знала – что-то шло не так. Очень сильно не так.
Мир серебряных шаров достался ей, считай, без боя. Волю Динтры – или Старого Волка, как она предпочитала именовать про себя загадочного целителя, – они исполнили. Всё, что можно было замкнуть, замкнуто. И всё, что нельзя, – замкнуто такоже.
В самой Долине, куда в свой черёд вернулся её отряд, царило радостное оживление. В конце концов, первое дело, в мире Джерто, прошло как по писаному, без сучка и задоринки; даже первая дань уже прибыла, с мифрильной жилы, которую бросили даже скаредные гномы, ибо – права Сильвия – с разбойниками-королями в соседях разрабатывать её было совсем невозможно.
Предельщики – Гильдия Запретного Знания – пожелали немедленной экспедиции к «миру читающих чары шаров». Это было разумно и правильно, Сильвия не препятствовала, требуя лишь «тщательнейшей подготовки». Это, во всяком случае, заняло магов чуть более, чем полностью.
Динтра не давал о себе знать.
А ещё она ждала обещанного загадочным Кором Двейном визита.
Но – не только.
Бумаги и записи мессира Архимага. Сильвия сидела над ними ночи напролёт, забывая даже о еде. Бумаги, на которых его высокопревосходительство (или «його високоповажность», как говаривали гоблины) разрабатывал теоретические и практические аспекты западни для непредставимо могущественных – «вплоть до бесконечности» – существ. Богов, «Истинных Магов», как он писал, «и вообще любых, пребывающих за пределом Ялвэна, сознаний».
Предел Ялвэна – Сильвии пришлось повозиться, прежде чем она докопалась, что это не географическое понятие, а «уровень уверенно располагаемой силы».
Мессир добился чего хотел, насколько могла понять последняя из Красного Арка. «Практические испытания… увенчались полным успехом…» – летели по тонкому пергаменту лёгкие строчки.
Вникать в детали Сильвия уже не стала. У неё и так ум заходил за разум от головоломных построений мессира Архимага, от всей этой высшей математической магии, причём большую часть функций и операторов придумал сам достойный мессир.
Выводы! Где выводы?! И практические рецепты?! Их Сильвия искала с неослабевающей яростью и упорством.
Выводы нашлись. Аккуратно записанные вполне понятным почерком, словно господин Игнациус Коппер собирался выставить работу на творческий конкурс среди преподавателей Академии – рисунки сделаны разноцветной тушью, каждая формула тщательно пронумерована, компоненты перечислены в должном порядке и очень подробно: где какой брать, и не в запредельно далёких мирах, но тут, в самом доме мессира, в собственном его хранилище или же – что было особенно удобно – в запасниках различных Гильдий.
На этом месте Сильвия приостановилась.
Слишком нарочито. Слишком аккуратно. Так для себя не пишут.
Но… с другой стороны, может, как раз у мессира-то и были все причины так писать? С его-то возрастом и количеством направлений, коими он занимался? Может, он потому и добился всего, чего добился, потому что был аккуратен, педантичен, скрупулёзно записывая всё, а потом, оформляя для себя такие вот «конечные выводы», чтобы потом не рыться, не искать, а, если надо, сразу же сделать, причём не путаясь?
Что ж, так или иначе, руководство по созданию ловушки для богов – или вообще сколь угодно могущественных созданий – у неё в руках. Оставалось найти ему достойное применение.
И Сильвия очень старалась. Она должна была успеть до явления в Долину этого загадочного Кора Двейна; не ела, почти не спала, но дело двигалось – не гладко, но двигалось, она даже удивлялась. Инструкции мессир Архимаг писал очень хорошие, словно и не себе самому.
Конечно, окончательно всё будет готово к возвращению Старого Волка; а что он вернётся, дочь Хозяина Ливня не сомневалась.
И тогда ему не останется иного выхода, как договариваться.
Жаль только, что подобный капкан не сделаешь носимым, чтобы сотворить какой-нибудь талисман или оберег. Чтобы вычертить иные конструкции, хорошо бы иметь под рукой целый мир; Долина, похоже, самое меньшее, на что можно опереть подобные чары.
Зато систему можно было расширить, на несколько миров разом. И чем больше их в построении, тем могущественнее и крепче становилась западня.
Да, криво усмехнулась Сильвия, распрямляясь. Вот для чего такоже пригодится Империя. Та самая «Империя Тысячи Солнц», о которой писал мессир. Хорошее название. Пожалуй, можно и позаимствовать. Империя, в которой будет скрыто абсолютное оружие против любых богов или же иных охотников до чужого добра.
Но пока что – пока что надлежит обезопасить Долину. И тут, хочешь не хочешь, а придётся всё делать самой. Довериться некому – не склизкому ж Джиакомо поручать.
За окнами роскошного кабинета, что в здании Совета Долины, «ратуше», как называли его здешние маги, сгущалась ночь. Всё тихо; заступила в дозор стража, гоблины, довольные повышенным пайком и невиданным «жалованьем», каковое теперь можно было тратить там же, где тратили и арендаторы-пахари, с усердием доканчивали вечернюю норму.
Всё было хорошо.
Но Сильвия уже не сомневалась, что беда близко. Да, что-то шло не так, и больше всего бесило именно то, что ей никак не удавалось даже приблизительно нащупать, что же именно стряслось, где возникло «искажение прямого воплощения желаемого», как витиевато выразились бы предельщики.
Может, от того, что предстоял визит этого Двейна, а Динтры рядом не было?
Да, поколебавшись, призналась себе Сильвия. Сейчас ей хотелось, чтобы Старый Волк оказался бы где-нибудь поблизости. И крайне желательно, чтобы в истинном своём виде – чёрная броня матово поблёскивает, тёмный клинок чертит острием странные, неведомые ей руны; и даже Хаос в её крови отступает перед его волей.
Этот Двейн, конечно, далеко не слабак. Слабак не сумел бы договориться с хозяевами – бывшими хозяевами – мира читающих чары.
Что ж, пусть приходит. Стража усилена, хотя и не до сверхчрезвычайности; нечего гостю думать, будто б его тут донельзя страшатся.
Сильвия встала, устало потёрла глаза. В ратуше никого. Пажей в их смешных мундирчиках и беретиках она, конечно же, давно отпустила по домам.
По законам жанра, как пели менестрели в героических балладах, теперь самое время появиться романтическому злодею.
Раздался осторожный стук в дверь. Вежливый и негромкий.
Сильвия выдохнула, потрясла сонной головой.
Ну да. Накаркала. Впрочем, не этого ли ты ждала, госпожа Правительница Долины? Будущая Её Величество императрица, хозяйка державы Тысячи Солнц?
– Не заперто, – негромко произнесла она.
Петли были хорошо смазаны, створки не скрипнули, отворяясь.
– Прошу прощения, госпожа, – произнёс приятный, хорошо поставленный мужской голос. Не вкрадчивый, не льстивый, не обманчиво-сладкий. Нет, спокойный, уважительный и твёрдый. В меру твёрдый, разумеется.
На пороге появился гость – стройный, подтянутый, в элегантно наброшенном плаще, безо всякого оружия, во всяком случае, не на виду. Плащ был хорош и дорог, очень дорог: по подолу тянулись мерцающие и переливающиеся узоры, сложнейшая вязь настоящего эльфьего ткачества.
– Имею ли я счастье лицезреть госпожу Сильвию Нагваль, полновластную хозяйку Долины Магов? – незнакомец снял широкополую шляпу с пером, церемонно раскланялся. – Позвольте представиться. Двейн. Кор Двейн, к вашим услугам. Мы с вами, госпожа Сильвия, договаривались о встрече. Увы, увы, я вынужден сразу же просить прощения, что времени у меня совсем немного. А так хотелось бы тут задержаться!.. – он вполне искренне вздохнул.
Сильвия так и стояла, опираясь ладонями о край столешницы.
Голос она узнала сразу. И опасные, обманчиво-мягкие обертоны скрытой Силы. Человек – или сущность, имевшая вид человека, – был поистине магом из магов.
Таким, что, сойдись он с мессиром Архимагом, она, Сильвия, ещё подумала бы, на кого поставить.
– Прошу, господин Двейн, – она стряхнула оцепенение. Нет, она выучила свой урок; наука впрок пошла. – Сейчас распорядимся насчёт…
– Помилуйте, госпожа Сильвия, – слегка усмехнулся гость. – Я прошёл всю вашу ратушу насквозь – нигде ни одной живой души. Впрочем, и мёртвых тоже нет. Не тревожьтесь, госпожа. Приятностями мы займёмся в другой…
– Отчего же, – Сильвия не отказала себе в удовольствии прищёлкнуть пальцами. – Я ждала вас, господин Двейн. Я знала, что вы будете с дороги, а потому – подготовилась.
Двери распахнулись, въехала череда столиков на колёсиках – у Сильвии недостало времени возиться с левитационно-динамическими чарами. Под серебряными колпаками изнывала в ожидании целая галерея изысканных блюд: мясо, рыба, птица, соусы, зелень – на что только хватило фантазии лучших кулинаров Долины. Глиняные амфоры с вином. Дымящиеся пиалы.
– Прошу не отказать, – она вышла из-за стола.
Нет, она не надевала убойного открытого платья (в каких любили щеголять модницы-чародейки). На ней был наряд странницы по Междумирью, грубая чёрная кожа, воронёный металл, широкий гномий пояс с кинжалом, коротким и толстым, который не сломается, даже если им работать как рычагом.
– М-м-м, – повёл взглядом гость, и серебряные колпаки послушно откидывались. – Прекрасно. Восхитительно. Божественно, дорогая хозяйка!
– Это не я, – сухо сказала Сильвия. – Мастеров поварского искусства сможем поблагодарить чуть позже, думаю, утром. Надеюсь, господин Двейн, даже с вашей спешкой вы не покинете нас так быстро.
Проклятье, как-то двусмысленно это прозвучало!
– Надеюсь, – вежливо кивнул чародей. – Куда прикажете, госпожа Сильвия?..
Он был очень, очень учтив, этот странный Кор Двейн, маг из ниоткуда. Отведал всё поданное, всё хвалил, но в меру, без лести. Оценил букеты поданных вин.
– Благодарю сердечно, досточтимая госпожа, – церемонно поклонился, прикладывая правую ладонь к сердцу. – А теперь, отдав дань вашей несравненной кухне – давно, давно такого не едал, всё больше по-походному, сухарь да солонина! – поговорим и о деле.
– Поговорим, – откликнулась Сильвия. Села удобно, так, чтобы на лицо падала полутень; гость чуть заметно улыбнулся, сам опустился в кресло, не пряча взглядов. – Я вся внимание, досточтимый.
Кор Двейн кашлянул.
– Госпожа Сильвия. Я видел вас в деле – и потому позвольте обойтись без предисловий. Вы владеете миром Читающих Заклятья. Это весьма ценный приз. Я не стал вступать с вами в противоборство, хотя, думаю, вы оцените тот факт, что я совершенно спокойно миновал все четыре пояса охранных чар вокруг Долины и вошёл к вам сюда тоже невозбранно. Я понимаю, почему вы не сняли заклятья – хотели понять, на что я способен. Надеюсь, эта цель достигнута.
И он слегка улыбнулся. Вежливо, уверенно, светски.
Сильвия кивнула, ответив такой же улыбкой.
– Разумеется, дорогой Кор, – вы же позволите так вас называть? – разумеется, я знала, что эти несложные чары вам не помешают. Так зачем возиться, снимать, затем вновь накладывать?
– Достойный ответ, дорогая Сильвия – вы же позволите так вас называть? – очень достойный. Да, вы правы – мне не составило труда миновать все расставленные ловушки. Вы помните, чем закончился наш прошлый, гм, разговор?
– Вы вели речь о «борьбе за свободу», – пожала плечами Сильвия. – О том, что мне следует изменить моему богу, великому Хедину Познавшему Тьму, и присоединиться к вам в вашей войне. Признаюсь честно, досточтимый Кор, на меня это не произвело особого впечатления.
Чародей свёл вместе кончики изящных пальцев с ухоженными розоватыми ногтями, покивал.
– Понимаю, дорогая Сильвия. Борьба за свободу вас не прельщает.
– Совершенно верно, – суховато ответила она, хотя внутри всё обмирало, – Кор Двейн был невероятно силён. Мощь его обжигала – и непонятно было, где же он набрал такую? – Не прельщает. Собственно, я не понимаю, где та «свобода», за кою мне предстоит бороться? Я правлю Долиной. Я взяла власть тут силой, по собственной воле. Где я найду ещё «свободы»? Куда ж ещё больше?
– Но разве не приказывают вам те, кто служит Хедину? – поднял бровь Двейн. – Хаген, тан Хединсея, последний настоящий Ученик Истинного Мага Хедина, ещё не успевшего сделаться Новым Богом, – разве он не стоит над вами, храбрая Сильвия? Разве не отдаёт распоряжения? И разве это свобода?
Она пожала плечами. Спокойнее, Нагваль, спокойнее. Ты не справилась в рукопашной с Динтрой, то есть с Хагеном, а с этим не справишься и подавно. Так что не высовывайся и разговаривай почтительно.
До срока.
– Мы все кому-то подчиняемся, дорогой Кор. Мой повелитель позволяет мне… многое. Я свободна делать то, что считаю важным. Не думаю, что вы, досточтимый, предложите мне больше.
Кор Двейн развёл руками, словно щедрый покупатель на рынке.
– Как насчёт власти над тысячами миров? Как насчёт того, чтобы стать богиней? Бессмертной, обожаемой, властной в жизни и смерти мириадов?
Сильвия подняла бровь. А чародей продолжал, заметно приободрившись:
– Маги Долины живут долго, да. Однако они тоже умирают. Рано или поздно, но – умирают. И они ни над чем не властны, кроме этого крошечного клочка, не ими отвоёванного у Междумирья. Кстати, должен заметить, что подобные места есть и ещё – тот же Вольный Город, к примеру. И даже не так далеко от вас. Не приходилось слышать, госпожа распорядительница?
Она пожала плечами.
– Не слыхала, нет. Но что из того, господин Двейн? Если мы захотим, то подчиним Долине те же тысячи миров – собственно говоря, уже начали. Великий бог Хедин не запрещает нам это. Даже совсем наоборот.
– Гм, гм, госпожа, вы имеете в виду Джерто, только что павшего к вашим очаровательным ножкам? Что ж, неплохое начало, неплохое. И вы намерены теперь создавать, так сказать, «суверенную державу Долины»?
– Простите, досточтимый Кор, но это – моё дело. Моё и Долины. Я не спрашиваю вас, что вы задумали, это – не моё. Я в чужое не вступаю, но и в своё вступать никому не дам.
– Кремень! – отчего-то восхитился Двейн, широко и, как показалось Сильвии, искренне улыбаясь. – Честное слово, госпожа Сильвия, мало кто отвечал мне с такой… уверенной откровенностью. Некая чародейка по имени Клара Хюммель – тоже из Долины, кстати, – трусость свою прикрывала детьми… Не слыхали про такую? Нет?
– Слыхала, – равнодушно сказала Сильвия. И в самом деле, что ей до той Хюммель? Давно прошли времена, когда она готова была исполнить любой приказ мессира Архимага; у неё теперь собственная голова на плечах.
Кор Двейн по-прежнему держался уверенно, спокойно, словно отказы Сильвии были всего лишь игрой, как на рынке, когда торгуются продавец с покупателем, оба знающие, что сделка будет заключена, вопрос лишь в том – за сколько.
– Госпожа Сильвия. Помните, во время нашей поневоле краткой беседы в мире Читающих Заклятья я сказал вам кое-что?
– Что именно? – изображая лёгкую забывчивость, уронила Сильвия. – Вы тогда успели сказать немало, господин Кор.
– О том, что происходит на окраинах Упорядоченного, госпожа. О том, что миры один за другим поглощаются принципиально иной, чем Межреальность, средой. Можно сказать, «тонут в камне». Помнится, вам тогда была ещё явлена весьма впечатляющая демонстрация.
Демонстрация и впрямь была.
Сильвия потянулась, взяла из вазочки ягодку, закинула в рот, разжевала, не чувствуя вкуса.
– Что ж с того, господин Двейн?
– Госпожа, реальность, как мы её знаем, стремительно меняется. У меня, увы, маловато времени, поэтому ограничусь простым перечислением фактов. – Он подался вперёд, лёгкая улыбка погасла, брови сошлись. – Вашего хозяина, бышего бога Хедина, больше нет в Упорядоченном. Его наперстник, Ракот, неприкаянно мается где-то в глубинах сущего, без цели и смысла, ибо смысл его существование имеет, только если существует и бог Хедин.
Сильвия слушала, взгляд её рассеянно блуждал по тарелкам и фужерам, скользил по белой скатерти, перепрыгивал с амфоры на амфору (подавать вино «в глине» отчего-то считалось в Долине особенным шиком).
Зачем она потребовалась могущественному чародею?
– Так за что же мне предлагается сражаться? За свободу – или против той загадочной «среды», заключающей миры в камень?
– Одно не исключает другого, – заметил Двейн. – Мы собираем всех магов, кого можем. Работы хватит на всех.
– И ради этого вы устроили тот спектакль? – не удержалась Сильвия.
– Помилуйте, – улыбнулся чародей. – Всего лишь невинная хитрость. Я не хотел противостояния с вами, дорогая Сильвия, и потому пошёл навстречу…
– А бога Хедина, по-вашему, уже тогда не было в Сущем? – Сильвия послала Кору самую очаровательную улыбку, на какую была способна.
– В корень зрите! – вновь восхитился Двейн. – Нет, госпожа распорядительница, тогда он ещё пребывал здесь, в нашей вселенной. Однако меня легко проверить. У столь доверенной приближённой великого бога, конечно же, есть способ дозваться до него, коль нужда придёт?
– Фу, – Сильвия в притворном негодовании нахмурила брови. – Как простодушно и неизысканно! Господин Кор, не знаю, где и как вы учились; может, вы из шибко талантливых, из благородных. А я девушка простая, я…
– Вы – последняя из Красного Арка. Вы дочь Хозяина Ливня. Вам подчинялся его фламберг, – отчеканил Двейн. – Вы храните в себе память этого меча, меча очень непростого. Я не пытаюсь вас подловить, госпожа. Больше того, я как раз не сомневаюсь, что вы – очень ценны для бога Хедина. Вернее, были  ценны. Поэтому, простите, я не верю, что вам позволили  хозяйничать в Долине вот просто так, без спроса. А чтобы спросить, надо знать как. И Хаген, тан Хединсея, едва ли оставил вас тут в полном одиночестве, ничего не объяснив и не показав. Я могу выйти, я могу даже покинуть пределы Долины. Даю честное слово, не буду даже и пытаться подслушивать. Попытайтесь связаться со своим хозяином, ручаюсь, вас ждёт изрядное разочарование.
– Великий Хедин не храмовая танцовщица, готовая всегда ублажить уставших паломников, – сухо отрезала Сильвия. – Он отзывается, когда считает это необходимым, его молчание ничего не докажет.
– Гм, – Кор Двейн в задумчивости помял подбородок. – Конечно, невозможно ничего доказать тому, кто отказывается даже взглянуть на аргументы. И уж тем более в мои планы не входило вам угрожать. Но… Я понимаю, всё, что я вам покажу, вы объявите обманом и игрой чар. Вы сами так далеко, к окраинам Межреальности, заглянуть не сумеете. Хотя… я ощущаю Хаос. Он стал вашей частью, вам удалось подчинить его себе – похвально, очень похвально. Ничуть не удивляюсь, что великий Хедин положил на вас глаз. Попробуйте спросить у него. Может, ответит.
– Не премину, – заверила гостя Сильвия. – Когда у меня будет время.
– Времени в зелёных кристаллах у вас будет сколько угодно, – парировал Кор. – Только потом они лопаются.
– Кто?
– Кристаллы. В которых заключены целые миры. Всё обращается в пыль, всё распадается и вновь собирается – в нечто целое, но где уже нет ничего отдельного, где досточтимая Сильвия Нагваль, или даже я, Кор Двейн, – лишь смесь сжатых вместе чудовищной силой пылинок. – Спокойствие его мало-помалу таяло, брови сошлись, глаза сощурились. – Когда-то давным-давно я пытался говорить с магами, что, дескать, свобода их от всех и всяческих богов есть первейшая необходимость, что лишь составив великое кольцо всех сильнейших чародеев Сущего, мы сможем избавиться от кошмарного Неназываемого – которого почему-то не сумел устранить великий Хедин, – и меня не послушали. Что ж, теперь я хожу и говорю: «Глупцы, Упорядоченное гибнет, превращается в единый громадный изумруд», – а все только отмахиваются. «Это далеко», «ты обманываешь», «всё только кажется» – и тому подобное. И даже вы, госпожа Сильвия, кому хватило сообразительности взять власть в Долине, не желаете прислушаться к гласу разума. – Кор Двейн вздохнул, поднялся, сокрушённо развёл руками. – Что бы вы обо мне ни думали, я не тиран и никого не неволю. Но спасаться лучше всё-таки всем вместе, а не в одиночку. Ибо что нам, спасшимся, делать потом? Обозревать пустые безжизненные руины, где и словом ни с кем не перекинешься? Как-то мало радости…
В груди у Сильвии что-то внезапно ворохнулось. Она представила вдруг Динтру, то есть Хагена Хединсейского, растерянно топчущегося на краю пылающих развалин Долины, над телом – над её , Сильвии, телом! – и глаза его словно два чёрных провала.
Потому что он не успел.
– Господин Двейн. – Она поднялась тоже, шагнула к нему. – Вы много и красиво говорили. Хвалили меня, делали мне комплименты. Но уж коль вы столь высокого обо мне мнения, должны понимать – слухи о «конце сущего» среди магов ходят испокон века. Без серьёзных доказательств никто никогда не станет…
– Госпожа Сильвия! Какие тут могут быть «серьёзные доказательства»?! Только если увидеть собственными глазами – но разве вы оставите Долину?!
– Не оставлю, – кивнула она. – Но я дам вам шанс, господин Двейн. Идёмте.

* * *

Ночь Долины, ласковая, тёплая и тихая, обнимала их, шагавших рядом, словно пару любовников. Сильвия вела гостя хорошо знакомой дорогой – дорогой, которую запомнила раз и навсегда.
К Башне Высшей Защиты.
– Нам сюда? – усмехнулся Кор, шагнув через порог. – Моя дорогая Сильвия, уверяю вас, не стоило трудиться. Я легко перебью любые «негаторы магии» или как там их ещё называли. Просто заставлю захлебнуться силой.
– Нет, господин Двейн. Вы хотели мне что-то показать? Ту самую «гибель сущего»? Вот и покажите. Отсюда.
– А, то есть вы верите, что здесь вам не будет явлено ни мороков, ни миражей? Что здесь я не смогу вас обмануть?
– О нет, господин Двейн. Вы меня не обманете. Вы просто укажете мне, куда смотреть, а уж с остальным я как-нибудь сама справлюсь.
– Хм, далековидение? Это сложные чары, а вы, госпожа, так отчаянно молоды…
Отчаянно молода, подумала Сильвия.
Ну да. По человеческим меркам – совсем юная девушка. Только-только замуж можно стало. И – дочь Хозяина Ливня, Ферреро Нагваля. Который, если вспоминать Красный Арк и уроки истории, водил Смертные Ливни невесть сколько лет.
И успел ещё как-то зачать её, Сильвию.
А может, это случилось много-много лет назад? Когда отец был человеком и мама – достойной, уважаемой чародейкой? Может, она, Сильвия, спала магическим сном невесть сколько?
Стой, одёрнула она себя. Об этом я подумаю потом. Как только исполню что должно.
– Интересный камешек какой, – иронично заметил Кор, глядя на приснопамятный белый монолит, тот самый, на котором Сильвию пытались «избавить от инфестации Хаосом».
– Да, – вежливо кивнула та. – Вот отсюда мы и глянем, с вашего позволения, дорогой господин Кор Двейн.
Тот поморщился.
– Госпожа хозяйка. Ну зачем эти… странные колкости? Я пришёл к вам с миром. Когда вы полезли к Читающим – в моё, между прочим, хозяйство полезли! – я решил, что лучше будет чуть уступить ради мира меж нами. Я надеялся, что вы прислушаетесь к голосу разума…
– И что? – спокойно осведомилась Сильвия. – С кем надо воевать? Упорядоченное огромно. Маги Долины искусны, спору нет, но количество порой одолевает качество. Или речь опять пойдёт о том самом Неназываемом?
– Нет. Речь пойдёт о том, что надо остановить тех, кто свёртывает само пространство, кто превращает сущее в кристалл. Чем больше будет магов в наших рядах, тем лучше.
– Но кто же на это пошёл? – уверенность Кора Двейна нервировала. – Кто уничтожает сущее? И не уничтожит ли при этом он сам себя?
– Хорошие вопросы, госпожа. Но, может, вы сперва взглянете сами?
Сильвия положила обе ладони на отполированный белый мрамор. Камень едва заметно вздрогнул под её пальцами – он тоже узнал.
По жилам и костям рук вверх устремился льдистый, хрусткий холод – холод, способный мигом привести в чувство самого закоренелого пьяницу. Сильвии пришлось повозиться, прежде чем она этого добилась, но камень, способный всасывать даже эманации Хаоса, разрушал и иные чары.
Например, попытки навести морок.
Тогда белый мрамор не помог госпоже Мескотт, господину Трагне и остальным, но это лишь потому, что они недооценили её, Сильвию. Сама она такой ошибки не сделает.
– Покажите мне то, что хотели показать, господин Кор.

Кор Двейн недовольно дёрнул щекой, не считая нужным это скрывать.
– Проверки. Ловушки. Хитрости. Как мне это надоело, знали б вы только, госпожа Сильвия. Да, вы правы – мне кое-что нужно от вас лично. Вы храните память о чёрном фламберге. Я прекрасно осведомлён о его судьбе, не стоит тратить слов. Это, само собой, помимо уже сказанного – что нам, нашему делу сбережения сущего нужны все, как говорится, способные носить оружие. В данном случае – способные владеть магией.
– Память о фламберге? – искренне удивилась Сильвия. – Память о мече моего отца?
– Память о мече, но не вашего отца, – раздражённо бросил чародей. – Послушайте, вы умная девушка, неужели до сих пор, в пылу борьбы, не удосужились сложить два и два вместе?
– Что?
Признаться, Сильвия растерялась.
– Нам нужны маги Долины, – медленно, словно туповатой ученице, повторил Кор Двейн. – И для того, чтобы изничтожить Неназываемого – в будущем, и для того, чтобы остановить разрушение Упорядоченного – прямо сейчас. Но, помимо этого, нужно и кое-что ещё; в частности, как я уже сказал, ваша память о фламберге. Её нельзя отнять, нельзя вырвать силой; ею можно лишь поделиться добровольно.
– Зачем? Для чего?
– Как «зачем»? Это оружие. Могущественное оружие – простите, госпожа, но ваш отец и на сотую долю не понимал, что за клинок угодил к нему в руки. А нам – в нашем нелёгком положении – потребуется сейчас вся помощь, какую только сможем обрести. Но, как я сказал, времени у меня немного. Тратить его на долгие уговоры я не могу; давайте я покажу вам обещанное, госпожа Сильвия, и, если и сия демонстрация вас не убедит, я с глубоким сожалением откланяюсь.
– Что ж, показывайте, господин Кор.
Чародей фыркнул, потёр руки, словно они у него замерзали.
– Славно холодит ваш камушек, госпожа. Ну, смотрите и не говорите, что не видели!
– На камень ладонь одну положите, будьте так любезны, господин Кор…
– Что? На камень? Превеликие силы, зачем!.. Ну ладно. Чего хочет девушка, тем более столь прекрасная, – того хотят боги, как говаривали древние.
Его ладонь коснулась блестяще-ледяной поверхности. Сильвия зажмурилась – но и сквозь сомкнутые веки видела застывшего Двейна, его впечатанную в мрамор руку; холод так и продолжал ползти вверх, добрался уже до плеч.
– Смотрите, дорогая госпожа Сильвия, и не говорите потом, что вас обманывают.
Сильвия словно рванулась вперёд и вверх, пронзая стены и перекрытия башни; осталась позади Долина, крошечный зелёно-голубой островок среди туманов Межреальности; замелькали бескрайние серые океаны, искрами драгоценных камней сверкали там миры, порой – целые их скопления.
Дальше, дальше, дальше – Сильвия уже бывала там, на границах Упорядоченного, где Хаос когда-то сумел влиться в неё; она помнила ту дорогу среди призраков чёрного пламени – а потом, потом…
Ледяная стена и зелёный кристалл. Холодный, как бездны пространства, как ямы и провалы Междумирья, где нет ни светил, ничего, даже тварей Межреальности; смарагдовые копья пронзали сущее, и всё на их пути обращалось в такой же изумруд.
Детали было не различить, но понять – можно. Исполинская зелёная пика ударила в оказавшийся на её пути мир, но не раздробила его и не разбилась сама; поглотила, вобрала в себя, заключила в изумрудную кристаллическую темницу.
Сильвия не выдержала – содрогнулась.
Там оставалась какая-то жизнь, в остановившемся смарагдовом времени. Ненадолго, но оставалась, и несчастным обитателям предстояло уйти в Серые пределы, задыхаясь и мучаясь, словно замурованным заживо.
Стена надвигалась, поглощая миры и Междумирье, и ничто на её пути не вставало, ничто ей не препятствовало.
– Видите, госпожа Сильвия? – ворвался в сознание голос Кора Двейна, и видение погасло.
Они стояли плечом к плечу в подземелье башни, касаясь ледяного монолита. Сильвия совсем не чувствовала рук – до самых плеч.
Она скосила взгляд – у Двейна вся кисть была покрыта инеем.
Захрустел ледок – чародей с некоторым трудом оторвал ладонь от белого мрамора.
– Убедились, госпожа Сильвия?
Она безмолвствовала.
– Убедились? – чуть громче повторил волшебник. – Видите, что я не лгу?
Никто не мог сказать, говорит он правду или нет. Его сила бурлила и рвалась на волю, даже белый камень не мог вобрать в себя его чары, отрезать истинное, собираемое из дальних далей, от ложного, что чародей мог бы привносить в видение прямо здесь.
Наверное, даже Хаген, тан Хединсея, не смог бы так сразу с ним справиться. А может, не сумел бы справиться вообще.
– Госпожа Сильвия? – раздражённо осведомился Кор. – Так и будем молчать? У меня нет времени на долгое ожидание, простите.
«Конечно, – подумала Сильвия. – Ты так в себе уверен, так горд, полон столь великолепного презрения; что тебе какая-то Долина, какие-то её маги!.. Ты вроде бы как «просишь помощи», предлагаешь союзничество, но на самом деле – ты продвигаешь лишь самого себя, своё собственное дело. Какое – неведомо. Но своё собственное».
– Чтобы остановить этот натиск, мне нужно содействие как можно большего числа магов, боюсь показаться назойливым с этими повторениями, – Кор Двейн потряс замороженной кистью, стряхивая с неё подтаявшую изморозь. – Сперва эта угроза. Потом Неназываемый.
– И много ли уже магов встало под ваши знамёна, господин Двейн? Можно ли на них взглянуть?
– Какое это имеет значение? – пожал плечами маг. – Дела хватит всем. А в силе моей вы, госпожа, уже убедились.
«Тяни время, – подумала Сильвия. – Не торопись. Ему от тебя что-то нужно – ему от тебя, не тебе от него».
– Значит, всё, что требуется, – собрать магов Долины и отправиться… куда? И что именно делать? Какими чарами можно остановить это бедствие?
– Вот это уже совсем другое дело, – обрадовался гость. – Но нет, никакие чары из привычного арсенала здесь не подействуют. Только «кольцо». Великое кольцо из всех магов Упорядоченного, почти то же самое, что потребно для борьбы с Неназываемым.
– И вам ведома форма этих чар? – подняла бровь Сильвия. Проклятье, как же руки болят, проморозило аж до костей и глубже…
– Ведома, – отрывисто бросил чародей. – Госпожа, я потратил всё время, какое только мог. Больше не могу, простите. Вот, возьмите, прошу. Да, да, банальный кристалл. Извините, более изощрённое предложить не могу.
Розоватый кристалл на раскрытой ладони.
– Берите, госпожа, и я, с вашего позволения, откланяюсь. Берите, берите, не бойтесь, совершенно обычное далековидение, ничего осо…
Хаос взвыл в сознании Сильвии, но было поздно.
Розовый кристалл лопнул над её протянутой рукой, раскрываясь, словно бутон, осыпая её целым дождём игольчато-острых осколков.
И каждая из этих иголок вонзалась в неё, впивалась в нервы, парализовывала, обездвиживала.
Миг спустя она не могла даже моргать. Могла лишь дышать – мелко-мелко, едва-едва, задыхаясь.
– Сожалею, – отрывисто бросил чародей. – Но у меня и впрямь нет времени, а кое-что от вас, госпожа Сильвия, мне-таки нужно. Ваша память о фламберге, чёрном мече Хозяина Ливня. Нет, не вашего отца; а самой идеи. Гонять с помощью этакого артефакта Смертные Ливни – всё равно что… – он махнул рукой, – неважно, впрочем. Какое-нибудь банальное сравнение придумайте сами, вам сейчас всё равно заняться будет нечем. Ничего не имею против вас, госпожа, вы талантливы и дерзки, но, к сожалению, события понеслись вскачь, так что время уговоров истекло. Сейчас я вас аккуратненько…
Это были очень хорошие чары. Настолько хорошие, что даже Хаос застыл, заледенел, сжался перепуганным щенком.
«Толку от тебя», – зло подумала Сильвия.
Страха не было, была лишь ярость. Не «холодная», но, напротив, кипящая, словно выпившая из Хаоса весь его чёрный жар.
Двейн, значит, устал ждать – что ж, хорошо, она в нём не ошиблась. Она, девчонка по сравнению с ним, потому что в его глазах и впрямь угадывалось не одно прожитое столетие, но не ошиблась.
Чародей потерял терпение и решил чуть ускорить события. Что ж, заклятье у него и впрямь первый класс – как у неё сердце до сих пор бьётся?
Кор Двейн небрежно кивнул, и Сильвия ощутила, как её поднимает в воздух. Левитационные чары волшебник применял играючи.
Три шага до лестницы. Два. Один.
Сильвия не могла зажмуриться, глаза уже должно было бы жечь от сухости, но, видать, заклятье защищало и от этих простых неудобств. Но зажмуриться ей очень хотелось, потому что было донельзя страшно – и нет, вовсе не от собственной окаменелости. Этому Двейну от неё кое-что нужно, значит, будет ещё торговля, угрозы и прочее, но не более.
Чародей ступил на порог, и Сильвия, обмирая, изо всех сил (и неудачно) пытаясь зажмуриться, увидела, как со всех сторон к ним рванулась тьма, как мир стал дико вдруг растягиваться, словно вылепленный из застывшего сока дерев южных джунглей; жара и холод, мокрень и сушь – всё обрушилось на неё одновременно. Рвалось само время; она видела, как одна рука волшебника судорожно взлетела, словно отражая незримый удар, – а другая поднимается медленно-медленно, так медленно, как никогда не сможет двигаться ни один человек, откажут мускулы.
Лоскуты тьмы стремительно заполняли всё вокруг, сливаясь в единую чёрную сферу. Она преградила дорогу Кору Двейну, приняла в себя разряд сорвавшейся с его пальцев молнии, рассыпавшейся голубоватыми искрами, – и захлопнулась, словно крышка гроба; Сильвию отшвырнуло назад, она врезалась спиной в белый мрамор заклинательного камня и рухнула – она сама сейчас была словно мраморная статуя.
Прямо перед ней, там, где следовало находиться двери, в воздухе висела чёрная глобула, размером с крупный арбуз.
Правда, и сама Сильвия не могла пошевелиться. Так и стояла, окаменев, бессильно пялясь на свой – вернее, мессира Архимага Игнациуса – шедевр.
Ловушка для божественных сущностей сработала. По блестящим, словно мокрым, бокам сферы пробегали алые сполохи, и Сильвия знала – абсолютной замкнутости достичь ей не удалось, да на это она и не рассчитывала. Настоящее построение требовало, самое меньшее, нескольких миров.
Но и так получилось неплохо.
Теперь – надеялась она – должно ослабнуть и обездвиживающее заклятие.
По заклинательному покою вдруг потянуло холодом; чёрная глобула завертелась быстрее, с неё срывались тёмные росчерки силы, словно грозовые разряды.
Ловушка разрушается? – обмерла Сильвия, хотя и так не могла пошевелиться. Нет, вроде бы нет… Проклятье, не посмотреть даже, что у неё за собственными плечами!
Серые призрачные бичи хлестали монолит, холодный ветер завывал над головой; а потом раздался жуткий сухой хруст, отвратительный, рвущий слух; словно камень тёрся о камень, медленно, сжатый жуткими силами.
– Ха-а-а… – тяжело выдохнул кто-то позади неё.
Ужас затопил её враз, ледяные когти рвали сознание, однако Сильвия в прямом смысле не могла ни пошевелиться, ни крикнуть, ни броситься наутёк.
– Ха-а-а-а… – тянул страшный голос, и впрямь – замогильный. – Ха-а-ах…
Потом что-то вновь захрустело, ломаясь и падая; а затем сбоку выплыла парившая над каменным полом серая тень.
Остановилась, повернулась к Сильвии; вновь «ха-а-ах», а потом сквозь серые складки начало проступать лицо.
Донельзя знакомое ей лицо мессира Архимага.
Сильвия не могла ни разинуть рот, ни выпучить глаза, ни взвизгнуть, ни охнуть – ничего не могла. Только глядеть прямо перед собой на колышущиеся, словно серый плащ, складки тьмы да на прорисовавшийся над ними худощавый лик господина Игнациуса Коппера.
Призрак замер перед ней, взглянул – он был совершенно бесцветный, сотканный из плотного тумана. И только тонкие чёрные дыры зрачков упирались в неё, буравили, проникали всё глубже и глубже.
– Ха-а-ах… кха… кху… кхе…
От мглистых складок отделилось нечто вроде рукава, поднялось к лицу; обозначилась ладонь, пальцы, ногти на них – мессир Архимаг словно проявлял сам себя, вытягивал из неведомой бездны.
– Кха… кхе… кха… ух-ух… Си-кха-льви-кха-я…
«Ну да, да, Сильвия. Узнал меня, немудрено».
Ужас бился в ней, рвался на волю не хуже того Хаоса; может, и хорошо, что она не в состоянии сейчас двинуться. Во всяком случае, не опозорит себя постыдным бегством.
– Сильвия… – голос призрака с каждым мгновением становился всё чище, разборчивее, правильнее. И всё больше напоминал голос прежнего мессира Архимага.
– Сильвия, девочка моя. – Это сказано было уже почти нормально. – Я в тебе не ошибся, дорогая.
«Не ошибся»?! Что это значит?!
– Молодец. – Прорисовавшиеся тонкие губы растянулись в улыбку, правда, весьма жуткую. – Я не знал, кто именно вернёт меня обратно, коль случится… труднопоправимое и когда это случится, но рад, что это именно ты. Ах да. Ты не можешь мне отвечать. Ну ничего, придётся слегка потерпеть. Наложенные на тебя чары истаивают, скоро спадут сами. – Он покивал, явно довольный собой. – Нет, неплохо у меня всё-таки получилось, да-да, неплохо. Побочный эффект, но оказавшийся весьма полезным. Ты, конечно же, жаждешь узнать, что случилось и почему я в таком виде? В своё время, милая, в своё время. Пока что я воспользуюсь этой возможностью и порассуждаю вслух. То, что капкан соорудила именно ты, означает, что именно ты проникла в мой дом, отыскав соответствующие записи. Это, дорогая моя, даром не пройдёт, само собой. Но – ты молодец. Молодец, Сильвия.
Голос становился всё твёрже, всё увереннее.
– Обошла мои ловушки – те, которые и должна была обойти. Нашла рукопись – ту, которую и должна была найти. Судя по тебе, времени с нашей последней встречи прошло немного; что ж, будем выбираться.
Закончил он бодро и даже весело; подплыл к чёрной глобуле, обогнул несколько раз, качая бестелесной головой и ворча что-то вроде «тут непрочно…», «там не затянуто…»
– Ну что, отпускает? – повернулся он наконец к Сильвии. – Должна уже по крайней мере мигать. Нет?
Мигать не получалось. Получилось только, чтобы едва-едва дрогнули ресницы на левом глазу. Но и этому она обрадовалась так, как не радовалась, наверное, победе и захвату власти в Долине.
– Хорошие чары, крепкие, – одобрил призрак. – Уловила ты, дева, поистине крупную рыбу, я так понимаю, что ж, пусть пока тут будет, а ты, как в себя придёшь, возвращайся. И сделай вид, будто ничего не случилось. Ну, разве что башню эту надо бы запереть. Монолит такой заново выращивать долго придётся.
Мало-помалу Сильвия и впрямь оттаивала. Смогла наконец моргнуть. Смогла более-менее глубоко вдохнуть и выдохнуть. И наконец зашевелились пальцы.
– Вот и прекрасно, – обрадовался бестелесный мессир. – Говорить можешь?
Язык и губы повиновались плохо, с трудом, но в конце концов она сумела разговориться. Силы благие и не очень, как же это было хорошо!..
– Мессир, – она опустилась на одно колено, пусть и с немалым усилием. – С возвращением вас домой, мессир Архимаг.
– Ладно-ладно, – благодушно отмахнулся призрак. – Нам ещё предстоит много работы, если, конечно, ты окажешься достаточно умна, чтобы понять, с кем стоит вставать рядом, а с кем нет. Судя по содержимому сей ловушки, один шаг в правильном направлении ты уже сделала. Не ошибись во втором.
– Я не ошибусь, мессир.
– Прекрасно, милочка. А теперь ступай потихоньку к моему дому. Там встретимся и поговорим без помех.

* * *

Сильвия шла к дому мессира Игнациуса медленно, хотя, как говорят в романах, «ног под собой не чуяла».
Что-то случилось с господином всемогущим Архимагом. Так просто в Долину не возвращаются, утратив тело и сделавшись серым привидением; ты угодил в скверный переплёт, мессир, и, похоже, выбраться из него целым и невредимым у тебя не получилось. Но душа твоя каким-то образом не отправилась в царство мёртвых, она задержалась здесь, и, когда я поймала в ловушку могущественного мага, в ход пришли некие страховочные заклятия, оставленные Игнациусом тут давным-давно.
Слишком сложно, заспорила она сама с собой. А если бы я не нашла записи? Или вообще бы никто не нашёл? Или не смог бы разобраться? Или разобрался бы, но решил ничего не делать? Или сделал бы, но никого б не уловил?
Нет, ей было что возразить на это. Как так выразился мессир? «Побочное следствие»? «Побочный результат»? Заклятия, выходит, накрепко привязывали его душу к этому монолиту в Башне – недаром, видать, она именовалась «башней высшей защиты».
Логично? – логично. Создать мощнейший аттрактор, к которому неведомыми узами будет привязана его душа; с тем, чтобы потом воплотиться обратно, после того как…
После того как тело мессира Архимага, очевидно, погибло.
То есть он встретил врага ещё более могущественного, чем он сам.
Кого?!
Хагена, тана Хединсея? Или – поднимай повыше! – самого бога Хедина?
Или, к примеру, того же Кора Двейна.
Гадать можно долго.
В том числе и о том, какие именно магические механизмы позволили этой душе воплотиться, пусть даже в этом призрачном состоянии. И какую роль сыграла здесь сотворённая ей ловушка.
Дом мессира стоял по-прежнему покинутый и тёмный, однако дверь оказалась чуть приоткрыта, самую малость, и из щели тянуло могильным холодом.
Отчего-то стало очень не по себе. Дом мессира, уютный и мирный, напоминал сейчас громадную западню с аккуратно насаженным на крючок сыром, к которому подбиралась она – неумная, но донельзя любопытная мышка.
И тем не менее она вошла, шагнула в раскрывшуюся её навстречу тёмную щель двери и вздрогнула, когда створка мягко, но быстро захлопнулась у неё за спиной.
Темнота. Здесь ничего не изменилось, никто сюда не заходил.
– В кабинет иди, – прозвучало ворчливое, и Сильвия едва не взвизгнула самым позорным образом.
Она повиновалась.
Шторы тут были плотно запахнуты, а в камине, затрещав, вдруг взвилось пламя.
– Угощения не будет, милочка.
Серый призрак парил в паре дюймов над полом, между Сильвией и огнём.
– А теперь ты расскажешь мне во всех подробностях, что произошло в Долине за последнее время. Ничего не упускай.
В животе Сильвии перекатывался липкий холодный ком. Было страшно. Очень. Что ты натворила, глупая?!
Однако она заговорила. Разумеется, Игнациус сумеет разузнать всё и сам, так пусть убедится в её правдивости и преданности.
Великий Архимаг слушал, время от времени его бесплотное лицо дёргалось, словно он пытался приподнять бровь, как бы в знак иронического удивления.
– Значит, приняла Хаос… да, это я почуял. Подняла гоблинов? Умная девочка. Хороший отвлекающий маневр. Отбила все атакующие чары? Гм, ловко. Ирэн Мескотт сломалась, когда ты пообещала отдать её гоблинам? – тут последовало довольно-таки гнусное хихиканье. – А что, отличная идея. Жаль, что не осуществила. Впрочем, может, ещё воплотим. Никогда не любил эту ханжу. Небось старшей адепткой бегала к старику Динтре, постель ему грела, чтобы взял к себе в ординатуру, а потом-то, глянь, моралисткой заделалась. Так, решила основать державу? Неплохо, неплохо, дорогая. Начала с Джерто? Тоже логично. А потом что? Куда вылазку устроили? Мир серебристых шаров, где читают заклятья?
Голос Архимага дрогнул, и Сильвия подумала, что впервые смогла удивить его по-настоящему. Ну, или он достаточно искусно это изобразил.
Она продолжала рассказывать. Призрак внимал, от него волнами расходился холод. Верно, там, в камере башни, Сильвия это не ощутила; сейчас почувствовала в полной мере, руки покрывались гусиной кожей.
Однако она продолжала, делая вид, будто ничего не замечает.
– По имени Кор Двейн, э? – призрак сделал попытку сесть в кресло, провалился сквозь него и пробормотал нечто не слишком принятое в обществе юных дев. – Проклятье, вечно забываю про это… Чародей Двейн, значит? Никогда о таком не слышал. На каком языке он с тобой говорил?
– На языке Долины, мессир.
– Хм, хм, хм… – паря над полом, призрак двигался туда-сюда, по привычке хозяина дома прохаживаться от стены к стене своего кабинета. – Ну ладно. Так и зачем он сюда пожаловал?
Сильвия ответила. Честно.
– Зелёные кристаллы? Вселенная, превращающаяся в один огромный смарагд? – голос бестелесного Игнациуса был ровен, лишён всяческого выражения; в камине мерно трещало пламя, уютно плясали на портьерах отсветы, а Сильвии становилось всё страшнее и страшнее.
Ей, не испугавшейся даже Хаоса!
– Хорошо, – помолчав, мессир Архимаг вновь воззрился на гостью. – И как же он, моя дорогая, оказался у тебя в мешке? Чего не поделили?
– Он сказал – ему нужно «кольцо» всех магов Упорядоченного, чтобы остановить зелёную напасть, а потом и Неназываемого…
– И это всё? – призрак пялился на Сильвию булавочно-острыми чёрными зрачками, настоящими провалами в Ничто.
– Нет, мессир. Ещё ему требовалась моя память – об отцовском фламберге. Это, дескать, очень необычный меч…
– Воистину, – буркнул призрачный хозяин. – Будь он обычным, на кой он тогда этому Двейну? И вот после этого у вас и возникло… гм… маленькое разногласие?
Сильвия кивнула.
– Но я его не специально ловила, мессир, клянусь! Он меня парализовал…
– Фу-у! Как так?! Тебя, лучшую из лучших?! В одиночку взявшую всю Долину?! – Сильвия мучительно покраснела. Кор Двейн был не первым, взявшим верх над ней в последнее время.
– Врасплох застал… – проворчала она наконец, чтобы хоть что-нибудь сказать.
– Врасплох! – неподдельно возмутился Игнациус. – Никакие двейны-шмейны не должны были тебя обхитрить!.. А ты, милочка, попалась на уловку столь же древнюю, как игра в напёрстки на всех без исключения базарах Упорядоченного!.. Будь я твоим наставником – выдрал бы, честное слово!
Сильвия низко опустила голову. Отчего-то вдруг вспомнилось её первое появление в Долине, когда здешние обитатели казались всемогущими полубогами, и она была согласна на всё, лишь бы мессир Архимаг взял её в ученицы. Постель так постель, кое-что поострее в оной – да запросто.
И как же всё изменилось!..
Нет, теперь она что-то могла бы позволить только одному человеку. Человеку, одолевшему её в честном бою, лицом к лицу.
Человеку, о котором она не сказала мессиру Архимагу ни единого слова.
– Виновата, мессир Архимаг…
– То-то же, что виновата. Ну да ладно, повинную голову меч не сечёт! Так как же ты его всё-таки словила?
– Это не я, честное слово! Это когда его кристалл взорвался, видать, что-то сдвинулось…
– Сдвинулось! – ядовито передразнил призрак. – В голове у тебя кое-что сдвинулось, не иначе! Это ты, ты сама. В последний момент перед обездвиживанием. Неплохо, неплохо, кстати. Ладно, с этим субчиком мы разберёмся попозже; пусть сидит, ничего с ним не сделается. Пока что займёмся мною. И ты мне поможешь, госпожа распорядительница Совета, – призрачный рот сложился в ехидную ухмылку.
– Разумеется, мессир. Что нужно сделать?
– Будто не понимаешь! Я, как нетрудно заметить, нахожусь в бестелесной форме. Это несколько неприятно и мешает получать привычные удовольствия. Я маг старый, поживший, некоторые привычки менять трудно.
– Я понимаю… – Сильвия склонилась ещё ниже. «Болтаешь ты больно много, мессир, недопустимо много для владыки Долины». – Что нужно сделать, сударь Архимаг?
– Восстановление плоти-вместилища для спиритуального состояния сознания. Этого, как я понимаю, вам в Академии не читали.
Сильвия помотала головой.
– Перестраховщица Мескотт, – фыркнул Архимаг. – Самое простое, это, конечно, обычный заместительный ритуал но я в этих делах недопустимо старомоден, милочка. Поэтому никого приносить в жертву мы не станем. Я в конце концов брезглив. Да и к своему старому телу как-то привык. Так что займёмся магией Творения. Ты девочка способная, справишься. А я скажу, что нужно делать.
– Да, господин.
– Надо же, – вслух подивился призрак, – какая послушная!.. Зная тебя, милая, мне надлежит насторожиться, не так ли? Но тебе, дорогая, куда выгоднее мне помогать и дальше. Потому что мне, хе-хе, весьма понравилась твоя адвентюра. Показала ты всем этим чародеишкам – без мессира Игнациуса Коппера они никто и ничто. А уж про боевых магов и говорить теперь не приходится. Кто там заправляет-то сейчас?
– Эвис Эмплада, мессир.
– Эвис!.. Превеликие силы, да она в лучшем случае сгодится на подхвате, если какого-нибудь спрута в Межреальности завалить понадобится. Да-а, тебе, госпожа распорядительница, много работы предстоит, пока из них хоть что-то путное сделаешь. Я-то жалел их, миловал, не принуждал – а надо было и палку взять!
«Быстро ж ты от своих же магов отказываешься!..»
– Впрочем, всё это роли сейчас не играет. Займёмся, милочка, высшей магией. Творением. Воссозданием.
– Гомункулус, мессир? – осторожно осведомилась Сильвия.
– Гомункулус! – призрак воздел руки, потряс ими, словно в отчаянии. – Гомункулус – это для колдунишек самого низшего разряда!.. Ты б ещё голема предложила смастерить!.. Из глины! Да козье сердце в грудную клетку!.. Правильно тебя дед порол, да, видать, мало!..
Сильвия пропустила это мимо ушей.
– Смиренно склоняюсь перед гением мессира Архимага. Мой слабый разум не в силах постичь глубины его замыслов.
– Да уж, – хмыкнул Игнациус. – Но не бойся, ничего постигать тебе и не придётся. Будешь просто выполнять мои указания. Бери перо. Чернильницу открой. Записывай, а то знаю я вас, молодых, – вместо сушеного крыла летучей мыши кинете хвост мыши обычной, и прощай, все чары. Записывай, потом пойдёшь в запасники Академии – я скажу, в какие именно, – и всё принесёшь…
…Сильвия трудилась весь остаток ночи, до самого рассвета, забыв о сне и отдыхе. Список мессира Архимага был длинен. Кое-какие особые ингредиенты, к счастью, хранились у него дома, и за ними не надо было отправляться на другой край Упорядоченного. Однако остальное, менее редкое, требовалось в изрядных количествах.
Она опустошила академические склады. Кое-что пришлось затребовать у целителей, погодников и, как ни странно, парфюмеров. В жуткой беготне прошли целых два дня; Башню Высшей Защиты заперли и опечатали.
Чёрная глобула по-прежнему парила над каменным полом, по-прежнему по блестяще-мокрым бокам пробегали алые сполохи. Внутри небольшого шара заключена была жуткая, непредставимая сила, и у Сильвии голова шла кругом при одной мысли, что ей удалось пленить этакого чародея.
Правда, непонятно теперь, что с ним делать. Ловушка не была идеальной, рано или поздно она распадётся сама.
В принципе, можно было соорудить другую западню, побольше, и упрятать там эту напасть до скончания времён; но мессир Архимаг продохнуть Сильвии не давал, так что даже подумать было некогда.
В подвале его дома нашёлся закут с идеально гладким, отполированным лучше самого зеркального зеркала полом. На этом полу Сильвия, встав на четвереньки, ползала туда-сюда, осторожно вырисовывая тонкой кисточкой и особой чёрной тушью неимоверно сложное построение, требовавшее поистине каллиграфической точности.
С изготовлением туши тоже пришлось повозиться. Вдобавок её приходилось варить очень мелкими порциями, мечась меж алхимическими аппаратами.
Словно героиня известной во многих мирах сказки, Сильвия от восхода до заката и от заката до восхода дробила, размалывала, растирала, нарезала, выпаривала, настаивала, возгоняла, сублимировала и так далее и тому подобное – всё под ехидные комментарии мессира Архимага. Правда, надо отдать ему должное, указания он отдавал понятные и помогал много.
«Зачем я это делаю? – терзалась Сильвия. – Зачем я сама вытаскиваю этого брюзгливого старикашку из посмертия?! Почему я не убежала тогда?.. Или почему бы мне сейчас как бы случайно что-то не перепутать?»
Правда, с перепутыванием у неё едва ли что-то бы вышло – мессир следил за ней с поистине орлиной зоркостью и неослабным вниманием. Висел над плечом серым облаком, хорошо ещё – не дышал в затылок (он, собственно, вообще не дышал).
И, пока пальцы Сильвии, мучительно ноя, выводили жутких уродцев неведомых ей рун (мессир любезно заставлял их проявляться серыми тонкими линиями перед нею), мысли её с завидным упрямством возвращались всё к тому же предмету.
К Хагену Хединсейскому.
Последний Ученик последнего Истинного Мага, ещё не сделавшегося Новым Богом. Вырванный из привычного течения времени; наверняка не бессмертный, но душу его Великой Реке унести к Серым Пределам никак не удавалось.
Суровый, жёсткий, беспощадный к врагам, но готовый миловать поверженного.
И страшно, невероятно одинокий. Одинокий волк, поистине.
О да, она поинтересовалась «приключениями старика Динтры», о которых любили посудачить адептки в Академии, да и просто кумушки Долины. Однако чем больше она выслушивала не отличавшихся разнообразием историй, тем крепче становилось убеждение – Хаген распускал эти слухи едва ли не специально. Нет, конечно, монахом он не был, отнюдь, но и приписываемые ему «победы» с «соблазнениями» требовалось делить самое меньшее на десять.
Хитрый, донельзя хитрый целитель Динтра. Целитель, с равным успехом умеющий и лечить, и убивать. И… получается, что, кроме как на тебя, надеяться мне не на кого. Игнациус силён и, самое главное, хитёр. Он-то не позволит заманить себя в ловушку, тем более основанную на его собственных чарах.
В том, что они делали сейчас, Сильвия разобраться не могла при всём желании и старании. Символы – таких она никогда не встречала; комбинации магических ингредиентов – каких не излагал ни один из трактатов; и она не понимала, как, собственно, будет твориться мессиру Архимагу столь желанное новое тело, «во всём подобное утраченному».
Текущие дела госпожа распорядительница Совета перевалила на всегда готового услужить Джиакомо Семпри. Пусть старается.
Толстяк явно что-то подозревал, но пока что это Сильвию не волновало.
Архимаг Игнациус – вот единственное, что важно.
И Хаген.
В краткие часы сна Сильвия, забываясь, начинала грезить. Она упорно, упрямо, прежде чем смежить усталые веки, представляла себе седого воина в чёрной броне, его жёсткий режущий взгляд и острие клинка у её, Сильвии, горла. Сейчас это уже не казалось унижением, да что там, даже поражением не казалось.
«Ты нужен здесь, тан Хединсея. Ты очень нужен», – повторяла она про себя.
И настала ночь, когда она его увидела.
Когда плотная глухая пелена беспамятства, в которую она проваливалась, едва голова касалась подушки, вдруг лопнула, и Сильвия увидела его .
Тан Хединсея, знакомый воронёный доспех, в руке – обнажённый клинок, тоже знакомый. Над шлемом – серое небо, бессолнечное, словно потолок пещеры в залах мёртвых. По равнине перед ним, подобно чудовищным змеям, ползут пухлые реки туманной мглы; здесь нет ни жизни, ни радости.
Мороз продрал Сильвию по спине, ужас властно толкнул в грудь, словно пытаясь выкинуть из запретного для неё видения; она не поддалась. Вцепилась всем существом, всеми помыслами, не давая картине расточиться и утонуть в волнах беспросветного и беспамятного сна.
Что это за место? Что это за жуткое, мёртвое место, откуда высосаны все жизненные соки? Что там делает хединсейский тан?
Хаген стоял, сощурившись, словно прикидывая, как ловчее развалить от плеча до пояса какого-то незримого для Сильвии врага. Она словно наяву ощутила мокрый холод серых равнин, унылую мглу, влачащуюся без цели и смысла; представила, как не на чужих, на её собственных плечах покрывается капельками влаги воронёная сталь.
Она изо всех сил пыталась дотянуться. Встать рядом, взглянуть в глаза тому, что надвигалось на Хагена из холодной сырой мглы; послать навстречу волну истребительного чёрного пламени, заставить Хаос в конце концов хоть раз послужить ей по-настоящему! Ибо не считать же за службу разогнанных магов Долины!..
Там, в неведомой дали, катились штормовые валы дикой свободной силы.
Сильвия в своём сне могла лишь едва-едва ощутить их мощь, но и этого хватало, чтобы она покрывалась холодным по́том.
Это было совершенно невозможно и неправильно!
Его , Хагена, тана Хединсея, не должно быть там!
«Вернись, – прошептала она вдруг. – Вернись… ко мне ».

* * *

Вы привели меня сюда, великие силы, думал Хаген. Мысли обжигали, как обжигает холодное, долго пролежавшее на лютом морозе железо. В нём не осталось огня.
Там, среди ветвей Великого Древа, где они с Мимиром рука об руку заделывали рваную рану в ткани Сущего, остались его огонь и его жизнь.
Хаген помнил, что мёртв, что убит гомункулусом, подменышем; Бран Сухая Рука, слуга Третьей Силы, наконец-то свершил свою месть.
Но что для Орла и Дракона какая-то там телесная гибель, если Демогоргон властвует над Древом, где рождаются новые души?..
Хаген понимал, что эонами работавшее потеряло силу и смысл, сбилось, пожирало само себя. Демоны, хозяйничающие на Древе, – ведь когда-то наверняка они были необходимы, даже полезны, как полезны насекомые в лесу.
Но что-то пошло не так, что-то свело их с ума – и миропорядок покатился под откос. Или нет – сперва миропорядок покатился под откос, и уже потом демоны лишились рассудка…
Сейчас перед ним была затянутая мглой равнина. Туманы поглотили оба воинства, скрылись в серых тучах белый Орёл с золотым Драконом; Хаген остался совершенно один.
Увидь врага , заклинал его Демогоргон. Увидь его.
Что можно увидеть на пустой равнине, с которой словно незримая рука стёрла бесчисленные рати?
Хаген ожидал великой битвы, рек крови и горных цепей из мёртвых тел; это бы он понял, это было бы просто – гигантская гекатомба, магия крови, исполинский жертвенник, напитываемый жизненной силой погибавших; в конце концов, разве не этим занимались бесчисленные Древние или хотя бы тот же Салладорец на Утонувшем Крабе?
Но нет, Дух Познания вместе с братом измыслили нечто более хитрое.
Увидь врага .
Голубой меч привычно и надёжно лежал в ладони.
«Что-то сейчас творится в Долине? – вдруг мелькнуло у тана. – Что там эта девчонка, Сильвия Нагваль, самозваная „распорядительница Совета“»?
Странно. С чего бы мне её вспоминать, эту хитрую и ловкую особу, которой пришлось к тому же изрядно всыпать, приводя в чувство?..
Зачем я о ней думаю, когда и сам уже не среди живых, и Демогоргон призывал увидеть врага?
Врагов у хединсейского тана всегда было множество.
И что значили, кстати, те загадочные слова, что, дескать, «пора исполнить твоё предназначение, судьбу, к какой готовил тебя твой отец»?
Отца Хаген не знал. И Свава, мать, не знала тоже, от кого понесла ребёнка.
Впрочем, какая разница? Истинным отцом ему был Учитель, великий Хедин Познавший Тьму, хотя Хаген мальчишкой и звал его «дедом». Кто бы ни породил его, предназначение он исполнит и без этого знания.
Извиваются, ползут по зачарованной равнине исполинские туманные змеи. Чуть подрагивает в руке Голубой меч. За поясом – памятный кинжал Брана Сухой Руки, доставшийся Хагену в последней схватке.
Увидь врага.
Хаген вгляделся.
И увидел.
Они выходили из туманных волн, шеренга за шеренгой, молча и неостановимо накатывались на него, застывшего в полном одиночестве.
Кого тут только не было. Люди и нелюди, великаны, страшилища, звери, монстры. В самом первом ряду скалил зубы волк – обычный волк с виду, невесть как затесавшийся сюда. Оборотень, может?..
Рядом с волком вышагивала странная компания – воины с огромными, выше человеческого роста, луками, на тетивах – стрелы с солнечно светлым оперением; а подле лучников – облачённые не в доспехи, но в смутно знакомые жёлтые свободные плащи.
Ученик Познавшего Тьму сощурился. Давненько, ох давненько не видывал он этих одежд…
И воинов со странными радужными тонкими клинками на длинных древках он не видывал также.
Увидь врага, тан Хаген.
О да, теперь он вспомнил, да и как такое забудешь!
Храмовые стражники и жрецы в лимонно-жёлтых плащах, словно пленивших солнечный свет, – защитники Малого Храма Солнца в Эриваге, в пределах Хранимого Королевства Видрира, что в Восточном Хьёрварде.
Его, Хагена, первый штурм. И воины с радужными клинками – тоже оттуда, из прошлого; они пытались остановить его дружину, когда та, вырвавшись из храма и таща на плечах немалую добычу, пробивалась обратно к побережью, где ждали узкие длинные «драконы».
Только что был взят Хединсей, и они все – молодые, хищные, злые – стояли в самом начале славных дел.
Превеликие силы, сколько ж прошло времени?!.
Волк. Храмовая стража. Жрецы…
Да, теперь он видел. Великий Демогоргон не поскупился, выпустил всех, кого мог. Иных Хаген смутно припоминал, иные были им совершенно забыты; иных упокоил уже не тан Хединсея, но иная его ипостась – лекарь Динтра, поразительно ловко для целителя умевший управляться с боевыми чарами. Прошлого раза каждому из них, видать, показалось мало?
Тан усмехнулся.
– Если это всё, что от меня требуется, то, право же, я способен на большее, великий Дух.
Ответа не последовало, но Хаген на него и не рассчитывал.
Волк… первая жизнь, которую он взял. Где-то тут тогда должны отыскаться и воины ярла Свиора, встретившие свою судьбу от ножа в руке десятилетнего мальчишки…
Третья Сила обожает загадывать загадки, стараясь обойти невесть кем и как наложенные на неё ограничения. Она ничего никогда не говорит впрямую; Закон Равновесия поистине священен. Правда, чего уж держаться за него именно сейчас, когда схлопывалось вообще всё сущее?
– А я неплохо поработал…
На него надвигались сотни и сотни созданий, и Голубой Меч заплясал, словно живой. Здесь достаточно силы, он, Хаген, не допустит ошибки, как с кадавром-подменышем (кстати, изничтожится он сам, когда всё это кончится и истинный Хаген вернётся обратно, или придётся помочь?); но всё-таки, всё-таки…
Что-то сидело холодной льдистой занозой на самом дне сознания, не давая просто кинуться в бой. Третья Сила хотела, чтобы он увидел врага, он увидел множество отправленных им в Серые Пределы, но разве это настоящий враг?
И где тогда тот, с кого всё это началось – тот самый стражник, в потёртом кожаном доспехе с нашитыми бляхами, дышавший злобой и перегаром, тот самый, что походя рубанул мать, цеплявшуюся за мешок с мукой?..
Учитель, Хедин Познавший Тьму, он ведь мог спасти маму. Мог прищёлкнуть пальцами, и все эти дружинники Свиора повалились бы обугленными головешками… стоп, нет, не повалились бы. Тогда ещё действовал закон, запрещавший Истинным Магам прямое убийство смертных. Но всё равно, мог их ослепить, навести морок, мог…
Но не сделал ничего.
Потому что так было нужно.
Потому что Зерно Судьбы уже было извлечено из Шара в зале Замка Всех Древних, и Хедин Познавший Тьму выковывал клинок, сотворяя себе лучшего из всех Учеников.
Цена была неважна.
Даже если это была его, Хагена, мать, родившая его от до сих пор неведомого отца.
Тан сощурился.
Так что же вы задумали, Орёл и Дракон?
Зачем вы шлёте против меня моё собственное прошлое? Какую загадку хотите, чтобы я разрешил?
Освободи себя, хединсейский тан. Сражайся, как бился тогда, едва сделавшись вожаком вольной морской дружины, когда твой «дракон» резал моря, направляясь и к Западному, и к Северному, и к Южному континентам Большого Хьёрварда.
Огромная масса накатывалась на него, не поймёшь, то ли ожившие, то ли мёртвые, на время получившие плоть.
Хаген настойчиво искал глазами его  – того самого воина, с которого начал счёт кровью. Первую человеческую жизнь, взятую им.
Ему казалось – стоит заметить, и всё сразу станет ясно, грандиозный замысел Третьей Силы предстанет во всём величии.
Волна врагов всё ближе, ближе, ближе…
Ага! Вот он, бородатый вояка в рогатом шлеме, – лицо его не стёрлось, не было смыто временем. Хаген забыл множество тех, с кем сражался, но этого позабыть так и не смог, даже если бы захотел.
Обычное лицо. Пятна от оспы, это почти у всех, переживших младенчество. Усы и борода, пустоватые глаза – их обладатель не думал, не умел, не мог и не хотел, почему и рубанул, не колеблясь, ухватившуюся за своё добро нищенку.
– Никого не забыли… – пробормотал тан.
Им сражённые здесь. От первого до, наверное, последнего. Едва ли Демогоргону составит много труда собрать их всех на этом поле; круг замыкается, замыкается круг – словно последние штрихи ложатся на исполинскую, необозримую для простого взгляда картину.
Меж тем вперёд выдвигались дугие люди и нелюди, оттирая в задние ряды бородатого воина в рогатом шлеме.
– Э, нет, вот ты-то мне и нужен, – сквозь зубы процедил Хаген.
Увидь врага.
Осознание обожгло, словно удар хлыстом.
Ну конечно! Как он мог не догадаться раньше?!
Замыкающийся круг. Излюбленный трюк вечных сил, змея, кусающая собственный хвост.
Орёл и Дракон строили свою исполинскую фигуру, магическую звезду из судеб и смертей, горя и радостей, побед и поражений; не просто чародейство крови, но нечто куда более сложное.
И едва ли кто-нибудь, кроме разве что Познавшего Тьму, сумел бы разобраться в этом.
Сейчас мы сразимся – и на огромном холсте сущего родится новый мазок, проляжет ещё одна линия. Завершит ли он фигуру, нет ли – кто знает; однако он, Хаген, сделает всё, чтобы алые чернила легли бы, как надлежит.
Голубой меч описал широкую дугу, свободно полилась сила, и хединсейский тан приготовился встретить вражий напор.

* * *

– Недурственно, недурственно, – призрак мессира Архимага плавал над тщательно вычерченными дугами и хордами, над расставленными курильницами и разложенными артефактами. – Что ж, полагаю, приемлемо. Отклонения, конечно, наличествуют, но, пожалуй, в пределах допустимого. Конечно, я бы сам сделал куда лучше, но…
«Ну вот и делал бы себе куда лучше», – Сильвия привалилась к холодной стене подвала. Руки гудели, пальцы подрагивали, и она никак не могла унять эту дрожь.
«Зачем я это сделала?» – спросила она себя в тысячный раз и в тысячный раз же не нашла ответа.
– Осталось совсем немного, сущий пустячок… – приговаривал господин Игнациус Коппер, в бестелесном виде инспектируя работу Сильвии. – Сущий пустячок и… и смогу поздравить тебя, милочка, с постоянным, никем не оспариваемым председательствованием в Совете. А я уж тебя поддержу, не сомневайся. Господин Трагне, а до него – господин Бенбоу… возглавляли Долину и были вполне себе довольны…
«Ага, до той поры, пока делали то, что требовалось тебе».
Она жутко устала, словно магическая фигура на полу была вычерчена её собственной кровью. Надо сказать, всё время этого ожидала, но нет, обошлись.
– Вставай, поднимайся, – потребовал Игнациус. – Я вот и без телескопа могу сказать, что звёздные проекции в нужном пересечении. Вообще надо б теоретически и практически отработать вопрос перехода мага в бестелесную форму и обратно, да, да…
Сильвия нехотя повиновалась. Она не спорила, не возражала – она ждала.
Потому что уже поняла, что сидеть под мессиром Архимагом куклой-«распорядительницей Совета» не будет ни за что и никогда.
– Затеи у тебя, милочка, конечно, интересные, не без того, – продолжал болтать мессир, пока Сильвия занимала место в центре отпорного круга. – Империя Тысячи Солнц, правда, моя  идея, и воплощать её надлежит совершенно по-другому…
«Меня не обманешь, – думала Сильвия. – Я тебя, старый прохвост, насквозь вижу. Болтаешь чепуху, прикидываешься безобидным стариком, который рад-радёшенек выбраться из заточения, ничего не видит и ничего не понимает. Ага, как же. Нашёл дурочку…»
Однако всё делала – послушно повторяла инкантации, замирала в странных позах, пока пальцы не начинало покалывать; тупо давило в висках и гудело в голове. Ручейки силы сочились сквозь незримую запруду, сливались, ширились, плотина дрожала под напором собранной мощи; сейчас, вот сейчас прорвёт, и она, Сильвия, должна будет чётко направить всё это по бесчисленным приуготовленным руслам.
Сыро тут и холодно. Камень пола и стен словно бы высасывает из воздуха крупинки солнечного света, тьма скользит меж мельчайших его частиц; вот над центром фигуры закружился словно рой чёрных мух, воронка, как при смерче.
Пальцы и ладони Сильвии кололо сейчас бесчисленное множество раскалённых игл.
Она заскрипела зубами, изо всех сил стараясь не сбиться с ритма, не потерять дыхание. Вокабулы следовало произносить в строгом соответствии с каноном.
«Зачем я это делаю?!»
– Отлично, отлично! – каркнул Игнациус. – Повторяй за мной: a bydd ei gnawd yn gyfan eto…
Она повторяла.
По подвалу расползался смрад, точно кто-то опорожнил сюда целое ведро с нечистотами.
– Повторяй!
Сильвия повторяла, трясясь, как в лихорадке.
Вокруг неё пылали линии магической фигуры, но то было делом привычным, на все эти мерцания, вспышки и прочее она внимания давно уже не обращала.
Хаос замер, готовый вырваться, но мессир это, похоже, учёл: Сильвию окружал кокон изменённого пространства. Самые сложные построения в фигуре, вдруг поняла она, именно что предохраняли ритуал от неё самой.
…И она уже безо всякого интереса досмотрела действие до конца – как один за другим вспыхивали и гасли огоньки, как кружащийся чёрный рой начал складываться в человеческую фигуру.
Не это было сейчас важно, а последствия. И то, что случится с тёмной глобулой, заключившей в себе чародея по имени Кор Двейн.
А мессир Архимаг… хитрый лис не мог не устроить себе отнорка. Где-то попал под нож, угодил под обвал; но вот сумел вернуться. Что ж, она усвоит и этот урок.
Так думала Сильвия, глядя, как чёрный рой уплотняется, сжимается, сгущается, обретает черты человека; становясь и плотью, и одеждой, словно мессир Архимаг решил не церемониться и уж коль творить – так всё вместе.
И потому она лишь равнодушно проводила усталым взглядом самодовольно встряхнувшегося господина Игнациуса, небрежно вышагнувшего из круга и снисходительно потрепавшего её по щеке.
– Прекрасно сработано, милочка. Нуте-с, теперь осталось лишь явить миру наш светлый лик…
– Да, мессир, – деревянно проговорила она.
Хаос осторожно ворохнулся было в груди и тотчас замер; даже он понимал – ещё не время.

* * *

Возвращение мессира Архимага, господина Игнациуса Коппера, вышло поистине триумфальным. Достаточно сказать, что от его дома до Ратушной площади восторженная толпа магов несла милорда мэтра на руках.
Мессир покровительственно кивал, махал рукой, приветствуя «досточтимых сородичей».
Народу в зал заседаний Совета набилось куда больше, что в приснопамятное первое выступление Сильвии. Сидели, стояли, лежали, висели. «Предельщики» пытались левитировать.
Больше всех суетился мэтр Джиакомо. Сильвия наблюдала за ним безучастно, без каких-то там «холодных усмешек» или «презрительных ухмылок». Ей и в самом деле было всё равно; она всё для себя решила.
На себе она ловила массу злорадных, торжествующих, нагловатых взглядов. Нет, никто не дерзнул подойти и бросить ей в лицо что-то вроде «кончилось твоё время» или там «теперь попляшешь». Правда, Джиакомо вдруг перестал именовать её «госпожой» и вообще старался не замечать.
Она заняла председательское место, но на это никто не обратил внимания.
Мессир Архимаг не заставил себя ждать.
Его встретили восторженной овацией: вопили, хлопали в ладоши, скакали, размахивали руками.
– Мессир! С возвращеним, мессир!..
Игнациус шагал со всё тем же спокойно-самодовольным выражением, не спешно, явно наслаждаясь моментом.
Прошествовал между рядов, поднялся на подиум. Улыбясь, слегка поклонился собранию, прикладывая ладонь к сердцу.
«Нет, я не сдамся!..»
И прежде чем улёгся шум, прежде чем заговорил и сам мессир, Сильвия рывком поднялась, вскинула руку, дала Хаосу самую малость свободы – и в зале мигом стало тише.
– Досточтимые маги Долины. Когда я заняла место распорядительницы Совета, я говорила, что по возвращении всеми нами горячо любимого мессира Архимага, господина Игнациуса, первого чародея среди нас, – я с радостью предстану перед его судом. Вот, этот день настал, и куда раньше, чем думали многие из вас. Наш мессир, наш глава, душа и сердце Долины – мессир Архимаг снова с нами!..
Шквал аплодисментов, одобрительные возгласы. Сам господин Игнациус взирал на Сильвию с лёгким интересом, слегка приподняв бровь.
– Ни на йоту не отступлю я от слова, данного вам, досточтимые. Мессир Архимаг, дозвольте мне…
– Помилуйте, дорогая Сильвия, – Архимаг улыбался, словно старый служака – смешному и даже трогательному в своей наивности новобранцу. – Помилуйте. Что вы сделали – я знаю. Показали себя, чего уж там, показали. Так говорю я, досточтимые маги?
Растерянный шум. Сильвия нашла глазами бледных Ирэн Мескотт и Эрреаса Трагне – сидят рядышком, голубки, застыли, неужели и за руки держатся?.. Точно! Взялись. Ну, дела…
– Юная Сильвия Нагваль явилась сюда, в Долину, и, как выразились бы её сверстники, «навела шороху». К счастью, никто не погиб, никто не пострадал слишком уж серьёзно. Это, увы, доказало, что без моего догляда Долина пока что не может, нет. Не стоит так уж сердиться на юную Сильвию, молодость горяча и зачастую безрассудна…
Голос Архимага лился, словно шёлковые эльфьи косы.
Сильвия слушала, стараясь не замирать безжизненной статуэткой. Она никому не покажет свою слабость. Никому. Кроме… кроме него .
– Порядок наводить придётся, да, придётся, – журчал мессир. – Но вместе с вами, мои дорогие, мы сделаем нашу замечательную Долину ещё лучше, ещё краше, ешё безопаснее…
– А что же с войной?! – выкрикнул Трагне. На бледных щеках горела пара лихорадочных пятен. – С войной, которую устроила эта… узурпаторша!..
– Вы всегда были против войны! Против расширения Долины! – подхватила Мескотт. – А эта – это же тварь Хаоса!.. Мы пытались очистить её, но…
– Спокойно, дорогая Ирэн, зачем так волноваться? – невозмутимо отозвался мессир Архимаг. – Я думаю, все досточтимые маги помнят мои слова, а также помнят и то, что я говорил – времена меняются. И Долине должно несколько измениться с ними. Тем более что я провижу грозные, недобрые дни, к коим надлежит подготовиться. Юная Сильвия выбрала, возможно, путь не самый изысканный, но, пожалуй, самый прямой, быстрый и действенный. Получила ли Долина прибыток, наведя порядок в Джерто?
– Да! – крикнули одни.
– Ничего не получила! – завопили другие, и Сильвия, не выдержав, закатила глаза.
Как же, ничего не получила. Только-только начали, только-только развернулись – а с рудников уже добро пошло, алхимики с руками отрывали да нахваливали, мол, металлы чистые, много самородков, не руды, а одно удовольствие!
– Да иль нет, – примирительно простёр отеческую длань мессир, – то выяснять дело долгое. Но действовала Сильвия отменно, дерзко, решительно, настойчиво! Ставила цель и добивалась!.. Нет, нет, досточтимые мои сородичи, вы знаете – архимаг Игнациус не правитель, а лишь первый среди равных и власти не ищет. Может, совет мой примете – ваша новая распорядительница Совета заслуживает того, чтобы там и остаться. А я уж пригляжу, пригляжу…
«Приглядит он, как же!..»
И всё прошло как по маслу. Мессир Архимаг отечески улыбался, бледные Мескотт с Трагне в отчаянии пялились на него, словно приклеившись к сиденьям, а Джиакомо уже был рядом, зажужжал как ни в чём не бывало:
– Госпожа распорядительница, позвольте предложить – маги Долины весьма будут рады празднику в честь возвращения мессира Архимага!..
Вообще-то говоря, мессир Архимаг имел обыкновение исчезать и ранее, никому ничего не докладывая и ни о чём не предупреждая; празднества в честь его возвращения устраивать было не принято. Но сейчас…
– Распорядитесь, Джиакомо, – без выражения сказала Сильвия; сам Игнациус меж тем спустился в зал, остановился подле разом оживших Ирэн Мескотт и Эрреаса Трагне, положил целителю руку на плечо, что-то заговорил, спокойно, умиротворяюще, ну точно отец, успокаивающий перессорившихся и переобижавшихся друг на друга детей.
Она заставила себя смотреть, заставила себя улыбаться. Держи лицо, всегда держи лицо, твердил дед. Слушалась Сильвия далеко не всегда – если поныть и поканючить, то порой удавалось увильнуть от наказания. Но сейчас старый командор красного Арка был бы доволен внучкой.
…Совет закончился, Джиакомо, извиваясь от усердия, помчался «готовить достойное угощение», маги разбредались кто куда.
И, несмотря на все словесные одобрения мессира Архимага, в назначенный час кабинет встретил Сильвию звонкой пустотой – не явился никто из тех, кто должен был, с кем надлежало обсудить следующие шаги – наведения должного порядка в следующем, после Джерто, мире.
Сильвия бездумно посидела у заваленного картами и свитками стола; вычурные стулья с резными спинками, казалось, пялятся на неё с наглой усмешкой. Мессир Архимаг не показывался. До вечернего «празднества» было ещё далеко, и Сильвия Нагваль, немного подумав, отправилась к запертой и опечатанной Башне Высшей Защиты. Не колеблясь, сломала сургучный кругляш, вскинула руку, собирая задрожавшими от боли пальцами силу отпорных заклятий.
Спустилась вниз, в подвал; чёрная глобула плавала на прежнем месте, однако чары заметно истончились, куда быстрее, чем Сильвия рассчитывала.
Кор Двейн скоро выберется наружу, сам, без посторонней помощи. Что ж, пожалуй, пришло время ему помочь.
…Следующие несколько дней она опять провела, сплетая замысловатые чары, но на сей раз уже для себя.
Мессир Архимаг казался очень занятым. К его дому тянулся длинный хвост просителей, однако Сильвию он не забывал – являлся, не чинясь, к ней сам, не посылал за «госпожой распорядительницей», милостиво похлопывал по плечу, хвалил:
– Прекрасно, милочка, прекрасно. Не обращай внимания на этих жалобщиков – маги Долины, они как дети. Любят жаловаться и ябедничать.
– На меня? – мрачно осведомилась Сильвия. Она играла, но тут особо притворяться не пришлось.
– Конечно! – рассмеялся мессир. – Но, как я уже сказал – не обращай внимания. Делай своё дело.
– Да, господин Игнациус… Но… что же с тем, что я вам рассказала? Из поведанного этим Кором Двейном?
– Об этом, – благодушно уронил старый маг, – не тревожься. Я обо всём позабочусь. Нет-нет, помощи мне не требуется. Занимайся своим делом, госпожа распорядительница.
Она занималась. Мало-помалу чародеи Долины уразумели наконец, что Сильвия Нагваль, похоже, таки устраивает вернувшегося невесть откуда мессира Архимага и сей факт им придётся принять как данность; подготовка к новым экспедициям сдвинулась с мёртвой точки, однако по-настоящему Сильвия занималась сейчас совсем иным.
Со стороны могло показаться, что в Долине всё идёт, как и шло, – мессир Архимаг отпраздновал своё возвращение (Сильвия присутствовала, изо всех сил стараясь казаться весёлой и счастливой), после чего, как обычно, удалился от повседневных дел, почти не тревожа Сильвию. А когда появлялся – только и исключительно хвалил.
И это было донельзя подозрительно.
Поэтому Сильвия трудилась не покладая рук, опутывая чёрную глобулу густой паутиной заклятий: вычерчивала длинные, через всю Долину протянувшиеся линии, расставляла, где надо, крошечные амулеты; она не сомневалась, что за ней будут следить.
Мессир Архимаг любил обо всём узнавать первым. А желающие выслужиться найдутся – уж в чём в чём, а в этом Сильвия сомнений не имела.
Что ж, пусть.
Подбирайте мои забавки и гадайте, что это я такое задумала.
Шаги за спиной, медленные, нарочито старческие, шаркающие.
– Досточтимый господин Игнациус, – Сильвия вежливо поклонилась. Она ждала этого, она была готова.
– Сильвия, милочка, как любезно с твоей стороны проверить прочность капкана. – Архимаг старательно кряхтел, спускаясь по ступеням.
– Да, мессир. Хочу сказать, что скоро всё распадётся, маг Двейн окажется на свободе…
– И потому ты решила выпустить его пораньше? – понимающе усмехнулся Игнациус. Покачал головой, безо всяких церемоний устраиваясь на остатках расколотого монолита. – Конечно, мне донесли и доложили. Как же иначе?.. А ты думала, эти трусишки будут тебе верны? После того как ты уложила их физиономиями в грязь и вволю поиздевалась? Наивная…
Сильвия ни на миг не сомневалась, что маги Долины враз перейдут на сторону своего Архимага, но спорить с мессиром не собиралась и тут.
– Так что же ты задумала, дорогая? Выпустить чародея и вдвоём с ним упокоить меня? Разумный план, не спорю; пожалуй, единственно разумный в твоём положении. Конечно, у тебя имелись и иные выходы, к каковым, я надеялся, ты всё-таки прибегнешь. Но ты оказалась глупее, чем я полагал. Ибо я – Архимаг Игнациус Коппер, помнящий восстание Ракота, учившийся у Основателей Долины, а ты – ты, при всём уважении, милая, просто способная девочка. Но не более. Поэтому давай прекратим этот разговор, ты перестанешь заниматься ерундой, а будешь слушать и исполнять то, что я тебе скажу. Не надеясь, дорогуша, всадить мне нож в спину. Много их было, всаживальщиков, – и где они теперь?..
Последнее Сильвию совершенно не волновало.
– Я, кстати, тут кое-что проверил из твоих слов, милая. Из твоего пересказа того, что поведал чародей Двейн. И, увы, кое в чём он прав, да, прав… Так что, если будешь умницей, ещё сможешь помочь и мне, и Долине, и, самое главное, – себе.
Сильвия стояла, потупившись, сложив руки внизу живота, – ни дать ни взять, пай-девочка, первая ученица Академии. Она ничего не пыталась предпринимать, она даже не пыталась думать. Она слушала.
Прячаясь в ночи, стань ночью; стань днём посреди яркого дня.
– Капканчик мы подправим, как есть подправим, – делано покряхтел Игнациус. – А тебя я отправлю на разведку. Ибо, как я сказал, Кор Двейн был не во всём неправдив, и нечто странное на нас и впрямь надвигается.
Тишина.
– Ну? – брюзгливо осведомился Архимаг. – Чего молчишь? В рот воды набрала?
– Я внимаю, – тихонько отозвалась Сильвия.
– Внимает она!.. Меня, дорогуша, показным смирением не обманешь. Я твоего деда знал, да и тебя тоже, только ты про это не помнишь. И скажи спасибо, что не велел тебя развоплотить, как бедняжка Ирэн хотела. А то ишь, Хаос в себя приняла и решила, что всё можно!..
– Я смиренно слушаю мессира Архимага и готова исполнить все его приказания. Как ещё мне поведать ему об этом?
Игнациус фыркнул.
– Ладно. Тогда слушай, что я тебе скажу, и испол…
Что хотел сказать мессир, осталось неведомо.
Сильвия ощущала, что воздух в подземелье становится всё холоднее, словно чары чёрной глобулы высасывали последнее тепло.
Взломать ловушку изнутри, когда она завершена, невозможно, только снаружи. Знать бы, зачем мессир предусмотрел ещё и такое – уж если пленил божественную сущность, выпускать её обратно на волю как-то не слишком разумно.
Но капкан и впрямь не завершён. Он и впрямь разматывался, распадался сам по себе.
Чёрная глобула вздрогнула, внезапно выросла, раздулась вдвое, упёрлась в камень бесчисленными отростками, острыми, словно иглы морского ежа.
– Что?!. – захлебнулся Игнациус, вскакивая.
Сильвию отшвырнуло, крепко приложив об стену; в глазах потемнело, ноги подкосились.
Камень, там, где в него ударили чёрные иглы, крошился и трескался; над плитами поднимался едкий дым, от которого жгло глаза и текли слёзы.
Она ощутила резкий и злой толчок силы, Архимаг пытался что-то сделать, но безнадёжно опаздывал. Разламывающаяся западня выжигала всё вокруг себя, втягивала, пережёвывала, высасывала и выплёвывала. Ей требовалось много силы, и она тянула её отовсюду, откуда только могла, в том числе и из живых.
Чёрная сфера дрожала, пульсировала, мелко, быстро, часто, сжимаясь и разжимаясь; даже смотреть на это было жутко, словно тут, прямо посреди заклинательного покоя, рождалась неведомая бестия.
Взвыл Хаос, и на сей раз Сильвия дала ему дорогу.
Бесчисленное множество огненных нитей потянулось к чёрной глобуле – это горел сам воздух, столкнувшись с первозданным началом. Выскользнув из неведомой глубины, из пространства между мельчайшими частицами сущего, Хаос развернулся пламенным веером, ринулся к разрастающемуся, на глазах меняющему форму врагу – и натолкнулся на мигом воздвигшуюся стену из прозрачных зеленоватых кристаллов, свившихся в причудливые нити.
Тёмный огонь и зелёный лёд вспыхнули вместе и вместе же рассыпались прахом. Чёрная глобула дёргалась, сжималась и вновь разбухала, неприятно, пугающе, словно растущая алхимическая тварь.
– Что ты наделала! – завопил мессир Архимаг, бросаясь к Сильвии; та метнулась вверх по ступеням, но поздно, слишком поздно.
…Она успела отпрыгнуть – прямо в стену, потому что иначе не смогла бы остановиться. Воздух прямо перед ней сгустился, задрожал, словно над раскалёнными солнцем камнями, и она поняла, что там, в этом дрожании, – смерть или что-то ещё хуже смерти.
Извернулась кошкой, скользнула мягко в сторону, и Хаос готов был биться, потому что понимал – ему тоже настанет конец.
Глобула разматывалась, словно клубок ниток, серые лохмотья падали на потрескавшийся пол, в крипте становилось всё холоднее. Раздался треск, точно рвалась грубая плотная мешковина; чёрный свет затопил подземелье, глухой удар – и прямо на пол весьма неэлегантно шлёпнулся изрядно помятый господин Кор Двейн.
– А-арх!
Он был очень хорошим магом, этот Кор. Шлёпнулся как куль с мукой, но тотчас вскочил, развернулся, мигом бросив пару простых, но надёжных чар, отгораживаясь мерцающим рунным щитом; неизысканно, зато крепко.
– Любезный господин Двейн! – всплеснул руками Игнациус. – Прошу прощения, от всего сердца прошу!.. Вы не ушиблись?
Любезный господин Двейн, отдадим ему должное, опомнился и сообразил, что к чему почти мгновенно. Встряхнулся, повёл плечами, словно они у него затекли, и повернулся к мессиру Архимагу.
– Это большая честь для меня, милостивый государь, господин Архимаг Долины, мессир Игнациус Коппер.
Сильвия сжалась, она уже поняла, что сейчас последует. Кинула быстрый взгляд на дверь – там по-прежнему дрожало и колыхалось неведомое, надо было пробиваться силой.
«Ну, Хаос, который во мне, пришла пора показать, на что ты способен!»
Она атаковала – но не чародеев, а поставленную Игнациусом завесу – обычными чарами. Это их отвлечёт, пусть ненадолго, но отвлечёт.
Хаос же всей мощью ударил в камни стены рядом с проходом; их тоже защищали могущественные наговоры, но рассчитаны они были совсем на другое.
Символы, слова и знаки ломались и сгорали, частицы гранита испарялись, не выдержав натиска чёрного огня; бутовая кладка просела с грохотом, в стене открылся проход, заполненный едким и плотным дымом.
Сильвия рыбкой бросилась в эти клубы, выбрасывая руки перед собой; за спиной что-то гневно выкрикнул Игнациус, щупальца Хаоса вновь столкнулись с воздвигнутой Кором Двейном завесой, вновь смели её, однако дотянуться до цели всё-таки не смогли; Сильвии показалось, что она вот-вот окажется на свободе – но тут Кор Двейн что-то выкрикнул, и последнюю из Красного Арка затопил мрак.

* * *

Тьма уходила, таяла, глаза обжигал слепящий свет. Голос Игнациуса, резкий и холодный, ворвался в сознание.
Руки Сильвии были скованы, лодыжки тоже. Это пустяки, никакие цепи не устоят перед Хаосом; она не собиралась сдаваться.
Однако железо наручников защищал толстый слой зеленоватых кристаллов, того самого «льда», что остановил удар её Хаоса, – не иначе как постарался чародей Кор Двейн.
– Спокойно, госпожа Сильвия, – высвободившийся из ловушки чародей глядел на неё внимательно и с лёгкой насмешкой. – Поговорим без резких движений, хорошо?
Она молча кивнула. Можно было попытаться освободиться прямо сейчас – в конце концов едва ли этот Двейн способен восстанавливать защиту так же быстро, как она – высвобождать Хаос. Если надо – она вырвется. Но послушать врага никогда не мешает; а что неведомый маг был врагом – в этом Сильвия Нагваль не сомневалась.
Как и мессир Архимаг.
Они по-прежнему находились в подвале Башни высшей защиты, рядом с расколотым белым монолитом. Кор Двейн стоял прямо перед Сильвией, привалившейся (или, вернее сказать, приваленной) к стене; Игнациус Коппер устроился поодаль, скромно глядя в пол, словно происходящее тут совершенно его не касалось.
– Зачем вы заточили меня? Чего хотели этим добиться?
Вгляд Двейна буравил её, пытаясь проникнуть в мысли. Сильвия ощутила тупую боль в висках, их сдавило, словно тисками.
– Это… случайность… – прохрипела Сильвия. Чары Кора Двейна опутывали её, лишали воли, мышцы отказывались повиноваться. – Я… готовила… совсем… иное…
– М-м, – издевательски кивнул чародей. Скромно помалкивавший в сторонке мессир Архимаг тяжело вздохнул и слегка понурился – дескать, говорил же я.
– Нет, Сильвия. Вы решили, что я – угроза вашей власти в Долине и что меня надо убрать. Что ж, средства для этого были выбраны неплохие, что и говорить; господин Игнациус любезно обрисовал мне, так сказать, предысторию. Кто вам заплатил за моё устранение, а, девочка? – он лишь слегка сощурился, лишь слегка приподнял бровь, а голова у Сильвии почти что взорвалась от лютой, ввинчивающейся прямо в глаза боли. Казалось, незримые шурупы со скрежетом вкручиваются в кости черепа, проникая всё глубже и глубже.
– Не на-а-адо!..
– Кто? – выкрикнул чародей ей в лицо.
– Вы… знаете… – больше ей ничего не оставалось. – Н-новые Боги… Хаген…
Кор Двейн пренебрежительно фыркнул.
– Я знал это и так. Но хотелось услышать именно от вас, моя дорогая. Видите, досточтимый мэтр, – повернулся он к Игнациусу, – Хедин и Ракот устроили у вас тут настоящее кубло. Следили за вами, подсматривали, подслушивали!..
– Да-да, вы совершенно правы, – закивал мессир Архимаг. – Именно что следили!..
– И сбросить законные власти Долины, верные вам, они послали эту оч-чень интересную зверюшку, – Кор Двейн не смотрел на Игнациуса. – Зверюшку с Хаосом в крови. Признаться, когда я отправлялся сюда, я знал, что меня ожидает нечто подобное, но реальность превзошла самые смелые ожидания.
– Дочь Хозяина Ливня, с высочайшей аффинностью к Хаосу, – согласился мессир. – Простите, досточтимый, Хозяин Ливня – сущность из мира Мельина, которая…
– Я знаком с этой историей, – перебил Игнациуса Кор Двейн. – Что ж, да, всё одно к одному. Её послали перехватить управление Долиной, это яснее ясного. Зачем, для чего – уже не слишком важно. Спасибо, сударь Архимаг, за вашу решимость встать рядом с нами в общей борьбе; великое Кольцо чародеев Упорядоченного способно творить чудеса. Но что же нам делать с этой маленькой стервочкой?
– У меня есть разные предложения, – хихикнул мессир, и у Сильвии вдоль хребта побежали холодные капли.
– Как я понял, местные маги один раз уже пытались с ней совладать и не преуспели, – тоже усмехнулся Кор. – Однако так сложились обстоятельства, что мы с вами, дорогой друг Игнациус, сможем извлечь отсюда немалую пользу – для нашего общего дела.
– Буду счастлив, если вы найдёте возможным поделиться, досточтимый Кор.
– Ах, любезный мессир Архимаг, к чему такие изыски? – засмеялся Двейн, но Игнациус аж руками замахал.
– Нет-нет, что вы, что вы! Я, увы, лишь старый и усталый чародей, влюблённый в этот крошечный клочок Упорядоченного; я всегда слишком сильно ценил мир и покой Долины, в общем-то, если уж откровенно – прятался тут от трудов и опасностей Упорядоченного в то время, как вы бросили вызов обречённости всего Сущего!..
– Полноте, мессир, – поморщился гость. – К чему эта лесть? Я вас отлично понимаю, поверьте. Долина Магов прекрасна; честное слово, ничего не желал бы боле, чем поселиться тут и провести здесь остаток своих дней. Но, увы, обстоятельства вам известны. И, полагаю, у меня есть простой и надёжный способ избавить вас от сей докучливой помехи. – Он кивнул на Сильвию. – Думаю, куда более надёжный.
– А может, старым-верным?.. – Игнациус потёр руки, хищно осклабился.
Сильвия видела его сейчас насквозь; хитрый старик льстил молодому и сильному чародею, молодой это вроде бы видел, но ему всё равно было приятно.
– Нет, старым-верным ваши уже пробовали, – покачал головой Двейн. – Собственно, сударь мой Архимаг, я оказываю услугу в основном не себе, а вам. Я-то против этой способной девочки ничего не имею. Не захотела вставать в наш строй, ну и ладно. Но Долина – это существенно. – Он встряхнул кистями рук, словно музыкант перед сложным пассажем. – Не будем тянуть, достопочтенный.
Он стоял вполоборота, словно намереваясь ещё что-то сказать Игнациусу, и Сильвия купилась, проморгала, сделала ошибку, не заметила, как содрогнулась сила; в неё ударила волна боли, вспыхнуло словно всё тело разом; терпеть это было невозможно, она закричала, и Хаос вырвался на волю.
Сильвия терпела до последнего, ожидая, что сможет выведать побольше у своих пленителей; теперь же оставалось только сражаться.
Зелёная броня на её оковах вспыхнула и распалась; первая волна Хаоса расточилась тоже, но за ней уже катилась следующая. Её приходилось кормить кровью и жизнью самой Сильвии, но Хаос, огневеющий Хаос вмиг обнял, охватил железные звенья цепей и браслеты, и те растворились, сгинули в пламени, оставив на запястьях и щиколотках Сильвии багровые кольца ожогов.
Однако она уже была свободна, свободна и бежала. Мериться силой разом с двумя такими чародеями, как мессир Архимаг и Кор Двейн, – благодарю покорно, ищите другую дурочку.
Она мчалась вверх по ступеням, словно сказочная фурия, Хаос распускался за плечами не то дивным чёрно-огненным цветком, не то плащом дымного пламени. Когти Хаоса оставляли полыхающие росчерки на стенах, башня затряслась, заходила ходуном – Сильвия пыталась обрушить за собой своды.
Нет, она не рассчитывала похоронить своих врагов заживо – просто выиграть хоть немного времени.
«Хаген! Хаген!.. Помоги! Помоги, умоляю!..»
Камни стен поддались уже почти у самого выхода – потолок рухнул с грохотом, окутываясь едкой пылью.
В спину ей летели какие-то чары, но их Хаос жёг играючи. Сильвия не обольщалась – это всего лишь проверка, разминка, это не всерьёз. Меч Хагена Хединсейского справился с её оружием, значит, могут справиться и другие, а Сильвия была бы последней, кто недооценил мессира Архимага или чародея Кора Двейна.
Особенно чародея Кора Двейна.
Бежать. Прочь из Долины. Выжидать момента. Ударить, как она умела…
За её спиной Башня Высшей Защиты медленно оседала, проваливалась сама в себя. Кор Двейн был уже на поверхности, бросился следом; Сильвия мчалась, окутанная пламенем Хаоса; маги Долины с визгом и воплями бросались врассыпную.
– Стойте, Сильвия! Да стойте же!..
Держи карман шире.
Земля встала на дыбы прямо у неё под ногами, и эти чары Хаос сжечь уже не успел.
«Хаген…»
Кор Двейн ухитрился как-то оказаться прямо перед ней; окутан, словно плащом, бледно-зелёным сиянием. Лицо бледно, от виска по щеке стекает кровь.
– Пр… прыткая, – слова дались ему с трудом.
Сильвия не могла пошевелить ни рукой, ни ногой; Хаос выл и рвался на волю, норовя сжечь всё вокруг, включая собственную хозяйку.
– Всё, – проговорил чародей, склоняясь над ней. Скривился, провёл по лицу ладонью, взглянул, скривился ещё больше. – Всё, Сильвия. Хаос сейчас сожрёт тебя саму и примется за Долину. Ты не чувствуешь?
Она чувствовала. Огонь в груди становился нестерпимым – словно долго-долго стараешься не дышать.
– Ты зачерпнула слишком много. – Казалось, Двейн говорил с искренним сожалением. – Зачем? Зачем, глупая? Не поняла, что я подыгрываю этому старому интригану Игнациусу? Не поняла, что я вижу его насквозь, все его старые, как мир, хитрости? Эх, не дотерпела…
Сильвия только и смогла, что прохрипеть какое-то проклятье.
– Ладно. Ты мне ещё пригодишься, – Кор Двейн оглянулся, вновь вытер кровь – несколько капель упали Сильвии на грудь, – это сдержит распад… на время.
Он болезненно сморщился, прикусил губу, – и Сильвию начало заковывать в зелёный кристалл.
«Нет!.. Хаген!..»
Холод проникал в жилы, и кровь замерзала. Не оставалось сил ни дышать, ни смотреть.
– Не сопротивляйся, – посоветовал Кор.
Холод поднялся к самым глазам, а потом кристаллическая тюрьма с лёгким шорохом закрылась.
Сильвия едва успела зажмуриться. Что будет твориться вокруг, видеть она уже не хотела.
«Хаген».

* * *

Меч хединсейского тана прочертил широкую, размашистую дугу. Над головой Хагена в серых тучах закрутилась воронка, тонкий хобот опускался вниз; сила подчинялась ученику Хедина, и оставалось лишь докончить начатое – изобразить кровью врагов потребное Орлу с Драконом.
Клинок дивно удлинялся, сила преобразовывалась в широкое плоское лезвие. Косо рухнул, разрубая тела, рассекая броню, оставляя за собой лишь кровь да изуродованные трупы.
Нет, это лишь иллюзия, ведь все эти создания уже умерли; это просто игры Третьей Силы, не более того!..
Но кровь по-прежнему красна. Но предсмертные стоны неотличимы от настоящих. Но души врагов по-прежнему не желают расставаться с телами.
Зато здесь не нужно сдерживаться; опускавшийся с небес смерч охватил Хагена, словно настоящий доспех.
Крутящаяся воронка отбрасывала нацеленные в спину удары; хединсейский тан оказался в плотном кольце – если б не сила, он не продержался бы и нескольких мгновений.
Вы беспощадны, Орёл и Дракон. Вы выдергиваете души из неведомого посмертия, придаёте им видимость жизни и вновь бросаете в бой в попытке всё-таки докончить несделанное; вы чертите свои фигуры кровью великого множества – и едва ли великое равновесие останется в неприкосновенности от этих ваших деяний.
Нет, не получалось крушить бестелесного врага несчитаными множествами; что-то крепко ударило в спину, пробив даже сотворённую из чистой силы защиту. Огненная вспышка боли; и в этот миг прозвучало слабое, еле слышное, беззащитное – и с отчаянной, несмотря ни на что, надеждой:
– Хаген…
Он узнал голос.
Та самая дерзкая девчонка, отчаянная девчонка, ухитрившаяся заполучить в себя эманации Хаоса. И угодившая в беду.
Перед Хагеном возникли приснопамятные храмовые стражники – с того первого боя его хединсейской дружины. Натянуты огромные луки; стрелы ударили в упор, прежде чем он успел вскинуть меч для защиты.
Три пробили вихрь силы; одна пронзила нагрудник, острие укололо кожу; Хаген отвечал, рубил, уклонялся, давил – он знал, за ним тянется багровый след. Чужая кровь щедро пятнала серую твердь, однако с ней смешивалась и его собственная.
«Хаген…»
Слабо, едва ощутимо. Она звала его, не зная, где он, звала из этой колоссальной западни, сооружённой великими началами, которым не было и нет дела до единственной человеческой судьбы.
Бородатый воин, которого – знал тан – ему предстояло сразить в самом конце, завершив построение, словно поняв что-то, показал спину. Он бежал тяжело, припадая на ногу, хромал, спотыкался; догнать его будет нетрудно, лишь бы пробиться…
Но пробиваться было нелегко и становилось всё хуже. Спустившийся с небес вихрь слабел, и вся воля Хагена не могла заставить силу течь быстрее.
Однако он шёл. Шёл, чертя алым по серому, живая (вернее, живая только тут ) кисть Третьей Силы. Орёл и Дракон не заботились о подобии, о том, чтобы окружающее хоть в малой степени напоминало бы привычный мир.
Совсем напротив.
Серый холст, на котором алой кровью вычерчивается грандиозная магическая фигура, – во всяком случае, так казалось Хагену.
Отвращение поднималось в нём мутной волной; никогда он не был ничьей марионеткой, Учитель всегда растолковывал, что, куда, для чего и зачем; здесь же он слепо сражался, убивая второй смертью тех, кого уже сразил однажды.
Несчастные души, вырванные из посмертия великим Орлом и вновь брошенные в бой.
Разрушена ткань сущего, и такие, как он, Хаген, заперты тут навечно – сражаться, умирать и, наверное, вновь воскресать; все старые законы отброшены.
«И мне не будет покоя тоже, – думал хединсейский тан. Думал холодно, отстранённо, словно и не о себе самом. – И я тоже паду на этом поле, и вновь восстану, среди серого тумана, среди бесконечной бесцветной тверди, чертить и чертить алым, покуда…
Покуда это не перестанет быть нужным Орлу с Драконом».
Радужный клинок столкнулся с его собственным мечом, разлетелся на куски; острый обломок ударил в край шлема, распорол щёку, и Хаген дёрнулся, зло зашипев.
Нет, я ещё живой, раз мне больно. Я ещё живой, если хочу биться и одержать победу, несмотря ни на что. Я ещё живой, если мне плевать на планы великих сил, а я дерусь просто потому, что точно так же дрался бы живой Хаген.
Алая черта ползла по серому холсту сотворённого пространства. Хединсейский тан вздрагивал от ударов, отбивал их и сталью, и магией; да, он мог уничтожить всех брошенных против него. Они были слабы, они множество столетий провели развоплощёнными душами в домене великого Демогоргона – куда им сравняться с ним, Хагеном, учеником самого бога Хедина, всё эти века сражавшегося, оттачивавшего искусство боя?!.
А там, за пределом раскатанного Орлом и Драконом холста, кипели свои битвы. Где-то там что-то очень плохое случилось с дрянной девчонкой Сильвией Нагваль…
Он думал о ней. Наглая и дерзкая, она вновь и вновь возникала перед ним, родившаяся спустя эоны после него, обычная смертная, чьи родители шагнули за черту, не подумав, как это скажется на их ребёнке; и она сейчас звала его, Хагена, – звала по-настоящему, если голос её пробился сквозь все преграды и барьеры Третьей Силы.
Значит, он по-настоящему нужен ей.

Целитель Динтра был опытен, пользовался немалым уважением, имел хороших приятелей в Долине. Конечно, к нему приходили; та же молоденькая Ирэн Мескотт, которой ну очень хотелось поскорее закончить все формальности интернатуры, равно как и получить кое-что особенное сверху. Она действительно стремилась многое знать и уметь, и полагала, что за это надо платить; и не сомневалась, что старый целитель может взять с неё плату лишь одним.
Хаген тогда усмехнулся.
Люди ценят то, за что, по их мнению, они дорого заплатили. Или заплатили дорогим.
Ирэн Мескотт пришла к нему, полагая себя расчётливой и циничной девицей, у которой «всем старикам одно только и надо». И он поддерживал в ней это убеждение – для чего ему какие-то трудности?
Потом Ирэн так и не вышла замуж, и, в отличие от громадного большинства чародеек Долины, не имела детей – правда, всё время возилась со студиозусами Академии.
А вот теперь Сильвия, эта мелкая негодница.
И в беде.
Невольно Хаген ускорял шаг, забывая о собственных ранах. Он не боялся, хотя знал, что следовало бы – магия крови тем более действенна, чем больше в неё втянут сам её творящий. Если воин готов умереть, его предсмертное проклятие, начертанный кровью знак, окажутся куда сильнее – даже если искусный лекарь потом спасёт тяжелораненого.
Хаген знал, что уже погиб, что весь во власти ужасного Орла. Что ж, если Демогоргону понадобился именно такой инструмент, он пройдёт свой путь до конца.
Воин в рогатом шлеме часто оборачивался, грубое лицо искажено неподдельным ужасом. Хаген мог различить даже бисеринки пота, потемневшие от него усы, глаза убегавшего расширены.
«Тебе не уйти», – подумал тан. Без злости, спокойно, даже равнодушно. Змея должна вцепиться в свой хвост, фигура должна быть начертана. Неведомые пророчества исполнятся.

Сильвия. Сильвия Нагваль. Злая, нет, злющая, ощетинившаяся, словно дикая кошка; если весь мир против неё, что ж, тем хуже для мира.
Кукла Орла и Дракона, изображавшая самую первую человеческую жизнь, взятую Хагеном, убегала, а хединсейский тан преследовал её со всевозрастающим отвращением и презрением к происходящему.
«Я выполню вашу волю, великие Духи. Но не думайте, что стану испытывать восторг по этому поводу».
Он думал о Сильвии. Но как ему, мёртвому, выбраться отсюда, из этой исполинской западни?..
Хаген оглянулся. Через серую безжизненную равнину, через натянутый двумя исполинами-художниками холст, тянулся оставленный им кровавый след. Неподвижно застыли изрубленные тела – люди и не люди, давние и недавние, они вновь сложили головы, оказавшись на пути у хединсейского тана.
Но этого мало.
Пятна крови, вытекшей из мёртвых тел, сливались, и впрямь образуя сплошную черту, уходящую в клубящиеся волны тумана. Хаген знал, что там ничего нет – такое же бесформенное серое ничто, как и вокруг него сейчас. Иди вперёд день, два, десять или сто – и ничего не изменится.
Вдоль всей алой черты стояли смутные тени, почти сливаясь с поднимающимся туманом.
Души, освобождённые им от плоти или от той видимости тел, что была им дарована.
Они смотрели вслед пустыми провалами глазниц – душам глаза не положены. Только – провалы, только пустота, только бездна там, где только что билась и пульсировала жизнь.
А впереди оставался только один живой противник.
Тот самый воин, первая взятая Хагеном жизнь. Вот как будто даже край пересекшего горло шрама видно с края шеи…
Воин больше не убегал. Стоял, тяжело дыша, и, понятно почему, – дальше бежать было некуда, под ногами начиналась алая полоса. Каким-то образом он, Хаген, описал круг, вернувшись туда, откуда начал.
Змей вцепляется в свой хвост.
Хединсейский тан опустил меч, остановился. Крутящийся вихрь силы угасал, наваливалась усталость – хотя разве устают мёртвые?
Старый иззубренный меч в руке. Простые доспехи. Тогда мальчишке Хагену пришлось спрыгнуть с ножом на плечи воина, теперь он свалит его и даже не заметит.
Фигура будет завершена.
Серый полусвет над головой качнулся, заколыхался; взмахи исполинских крыльев тревожили набрякшие облака.
Великий Орёл пожаловал собственной персоной.
Воин напротив Хагена сглотнул, обеими руками поднял меч. Он знал, что ему предстоит, он видел кровавый след, протянувшийся за хединсейским таном.
– Пора начинать, – проговорил Хаген. Проговорил на родном языке, языке матери Свавы, языке Восточного Хьёрварда и деревушки Йоль.
– Пора заканчивать, – ровным, глубоким голосом возразил воин. Спокойствие его являло разительный контраст с мокрым от пота лицом и подрагивающими руками.
Хединсейский тан покачал головой.
– Плохо быть инструментом, хьёрмадр .
Воин не ответил. Острие меча гуляло из стороны в сторону.
Страх плескался в глазах, животные страх и желание жить.
Инструмент или не инструмент, он по-прежнему боялся смерти, пусть и не первой по счёту.
– Мне тоже жаль, поверь, – тан размахнулся.
– И мне жаль, – последовал ответ. – Я так же мёртв, как и ты.
Выпад. Куда быстрее, чем ожидал Хаген, и память неприятно, болезненно колыхнулась – Бран Сухая Рука и их последняя схватка на Хединсее.
Голубой Меч отбил эту атаку, отбил и две последующие, но ученику Хедина пришлось отступить на шаг.
Упрямство и гордость колыхнулись в груди, заставили прорычать что-то гневное. Воин вновь заставил Хагена отступить, и тот понял – здесь убивать этого врага нельзя, только там, чуть дальше, чтобы две кровавые черты замкнулись бы наконец в одно целое.
Тут хединсейскому тану пришлось пустить в ход всё своё искусство. Воин молча и яростно отмахивался, но с такой силой, что каждая встреча клинков отзывалась во всём теле Хагена острой и мучительной болью, словно молния пробивала его насквозь от кисти до пяток.
Последний шаг не может быть лёгким.
Фигура будет завершена, и долг его, Хагена, перед Третьей Силой – исполнен. Впрочем, он ведь в их полной власти, Орла и Дракона, и что взбредёт им в головы – кто знает?
Кружат, мерно взмахивают в искусственных небесах белые крылья, Демогоргон ждёт.
И точно так же ждёт Сильвия.

Глава 7
Ракот Восставший, Хедин Познавший Тьму

– Ассгард, владыка? Никогда не ссслыхала.
– И я, и я тоже! – пропищал странным своим голосом Билихос.
– А я слыхала, – подбоченилась Рудиа, сверкнув фиолетовыми глазами.
– Тёмные, – проворчала Сова, шагавшая по другую сторону от Ракота, с поистине стоической выдержкой, не обращая внимания на не слишком любезные взгляды Тёмных. – Ничего не слышат, ничего не знают. Наверное, и про Боргильдову битву не слыхали? Когда Молодые Боги только-только явились в Сущее? Прятались, небось, ты – в болоте, – она ткнула пальцем в бегемотоголового Древнего, – ты – в барханах…
– Отродясь не пряталась в барханах! – возмутилась змеедева, на которую теперь указывал обвиняющий перст Светлой.
– Неважно, – отмахнулась та. – Асы – семейство Древних, кто до конца стоял против Ямерта и его присных. Кто вышел на великую битву, собрав всех, кто пожелал биться рядом с ними, а таковых сыскалось немало. Увы, кончилось это печально…
– И что же?
– Асы, милочка, когда-то почитались первыми среди равных!..
– Никогда о них не ссслышала! – зло прошипела Тхенчана. – Ни первыми, ни поссследними их не сссчитаю!
– Нашли, из-за чего ссспорить, – передразнила Сова исполинскую улитку. – Прошлое есть прошлое. Его не изменишь никакими силами.
– Сссс! – сердилась Тёмная, не сразу находя, что ответить.
Ракот вскоре перестал прислушиваться к их перепалке.
Под ними расстилался Хьёрвард, тот самый Хьёрвард, где начинал его названый брат; и сейчас там ощущалось большое нестроение.
Только это очень мягко сказано. В магических потоках вокруг Хьёрварда творилось нечто несусветное, неописуемое и невообразимое.
Откуда-то с неведомых высот, и в то же время – из неведомых глубин, к миру тянулся ясно видимый огнистый след. Словно и впрямь пламенный болид пробил Межреальность, пробил небесные сферы над Восточным Хьёрвардом, прямо над горами Альвланда, низринулся, словно сокол на добычу, и угас, исчез где-то там, на смертной земле.
Что-то совершенно новое. Никогда ему, Владыке Тьмы, не доводилось встречать подобное. Конечно, стоило бы задержаться и проверить, но…
Их ждал Асгард.

* * *

– Крассссиво, – заметила Тхенчана. Древняя улитка, оказывается, способна была оценить красоты чуждой для неё цивилизации.
Пред ними возвышался Асгард – на равнинах Иды, особого бытийного плана, высоко над туманами Хьёрварда. Совсем недавно пустые и серые, равнины буйно расцвели, словно тут потрудилась сама Ялини; над раскинувшимися густыми лесами взносилось золотое сияние крыш Валгаллы.
Подмастерья брата Хедина, похоже, начали понимать, что случилось. Кирриос, вожак тёмных эльфов, подступил к Владыке Мрака с вопросами, однако Ракот лишь отмахнулся.
– Потом все слова, потом, ученик брата моего. Сейчас нам нужен этот Источник. Урд слишком светел и свят, чтобы его трогать. Может, у Познавшего Тьму бы и получилось. Но я, увы, лишь её владыка, а этого недостаточно.
– Но, великий Ракот, – глаза тёмного эльфа широко распахнулись, полные неподдельным ужасом. – Среди тех, что явились с тобой, владыка, ходят пугающие речи… что будто бы наш Аэтерос пал в неравной битве, пожертвовал собой…
– Не сейчас, эльф! – зарычал Восставший. – Не сейчас! Собирай всех, идём к воротам! Надеюсь, мне не придётся силой убеждать хозяев пропустить нас к двойнику Урда!..
Могучие створки ждали их, распахнутые настежь. Ракот ступил под гулкий свод – впереди его уже ждала молчаливая цепочка Асов.
Владыка Тьмы никогда не был особенно близок со Старым Хрофтом; его младших сородичей он знал не слишком хорошо. Но хозяин Асгарда сумел вывести их из домена великого Демогоргона, сумел вернуть им плоть – подвиг, доселе не удававшийся никому, включая самих Ракота с Хедином.
Стройный и высокий ас с огненно-рыжими волосами глянул вправо-влево на остальных и, словно заручившись их молчаливым одобрением, шагнул вперёд.
– Добро пожаловать в Асгард, владыка Ракот, властелин Мрака, брат владыки Хедина Познавшего Тьму. Я, Древний бог огня Локи, и все остальные асы рады тебя лицезреть и хотели бы почтить тебя достойным пиром, но… Мы понимаем – сейчас едва ли подходящая пора для празднеств. Поэтому спрошу просто – чем можем мы, асы, помочь тебе в твоих деяниях?
Асы, все как на подбор, были статны, красивы, могучи. Настоящие, истинные Древние, которым можно поклоняться.
В иных обстоятельствах (и если б не Райна) Восставший не преминул бы поболтать во-он с той золотоволосой асиньей, что немедля состроила ему глазки, но…
– Упорядоченное гибнет, – просто сказал он. – Противоборствующие силы раздирают его на куски, преобразуют по собственному хотению. Мы с братом должны положить этому конец. Любой ценой. И потому мне нужен ваш Источник. Он должен послужить – совсем недавно он едва не обрушил всё, что сдерживало Неназываемого, немало миров со всеми их обитателями отправилось в бездонную глотку; пришла пора вернуть этот долг.
– Мы не создавали этого Источника, – покачал головой Локи. – Он уже существовал, когда мы, вырвавшись из смертной тени, вновь воплотились в новом Асгарде. Мы не знаем его природы, его силы и едва ли сможем помочь тебе советом, мудрый Ракот.
– А что будет с нами? – вдруг выкрикнула золотоволосая асинья. – Что будет, если Источник исчезнет?! Что, если мы исчезнем вместе с ним?!
– Вы исчезнете вместе со всем Упорядоченным, – рявкнул Ракот. Уговоры и переговоры не входили в его намерения. – Исчезнут все! Вообще все! И всё! Пропустите меня, или…
Широкоплечий коренастый воин задрал было подбородок, явно намереваясь ответить дерзостью, однако Локи успел положить руку ему на плечо.
– Могучий Тор, погоди. Владыка Ракот, нам немногое известно о тебе. Мы пали в Боргильдовой битве задолго до того, как ты ступил в этот мир. Кое-что нам поведали – поневоле кратко – первые из героев, оказавшихся достойными уже новой Валгаллы. Мы ощущаем дрожь возрождённого Иггдрасиля, и плотный пар поднимается над нашим источником… скажи нам, что происходит? Как именно гибнет сущее?
– Что происходит? – громыхнул Ракот. Терпение его иссякало. – Как именно гибнет? Неведомые силы обращают Упорядоченное в зелёный каменный лёд. В лёд, где гаснет всякая жизнь и простого смертного, и Древнего бога. Мне нужен ваш Источник, и я его получу. С вашим согласием или без оного.
Асы переглядывались, перешёптывались, переминались с ноги на ногу, но дорогу к своему источнику открывать не торопились.
– Могучий бог Ракот, – сладко проговорил Локи, низко кланяясь. – Прости нас и удержи свой гнев. Мы лишь недавно вернулись из серых пространств смерти, где пребывали беспамятными, бездумными тенями. Извини нам наше непонимание, мы едва-едва вновь обрели жизнь. Поведай нам ещё об этих силах, что, как ты рёк, обращают сущее в зелёный каменный лёд. Зачем они это делают?
– Зачем? Зачем наступает зима, а за нею – весна? Зачем смертные стареют и умирают? Зачем время стирает города и горы, иссушает моря и наполняет новые? Мой брат, великий Хедин Познавший Тьму, сказал бы: «Таков естественный ход вещей, заложенный Творцом». Быть может. Не знаю. Я не Творец, я лишь Владыка Тьмы и в меру сил своих стараюсь уберечь вселенную от гибели. Мне неважно, каким «естественным порядком» это вызвано и чего хотят те, кто обращает сущее в камень. Нас хотят убить, вот и всё, ас по имени Локи.
– Слова твои хороши и ясны, великий Ракот, – Локи был сейчас сама вежливость. – Но что случится с Асгардом и с нами, асами, если ты, великий, «получишь источник», как ты сам повестил нас?
– Не знаю, – напрямик рубанул хозяин Мрака. – Не ведаю, ас Локи. И никто не ведает, разве что великий Дух Познания, Орлангур, однако до него – сколь ни зови – не докричишься, он приходит, только когда сам этого желает. Увы, ждать сего события у нас возможности нет. Дадите ли вы мне пройти, асы Асгарда?
– То есть может так случиться, – Локи словно и не слышал последней грозной фразы гостя, – что с исчезновением источника исчезнет и Асгард?
– Источник останется, – мрачно сообщил Ракот. – Он останется, просто… станет иным. Его сила должна стать моей, чтобы мы могли хотя бы попытаться остановить смарагдовую смерть. Если у тебя, ас Локи, есть план получше – милости прошу.
Плана получше у бога огня, очевидно, не имелось.
– Выбора нет, – Ракот возвысил голос. – Или я беру источник, или мы все становимся частью зелёного кристалла. Что будет с Асгардом? – не знаю. Но любые стены можно поднять заново. Как я понимаю, именно это и случилось с вашим домом?..
– С домом – да, – кивнул Локи. – Но… великий Ракот, нас вывел из небытия могучий О́дин, Ас Воронов, Отец Богов и хозяин Асгарда. Вывел посредством великой магии, завязанной на этот источник, как ни печально. Быть может, вместе с источником, исчезнем и мы.
– «Быть может, мы исчезнем», – передразил Ракот. – А вот в смарагд мы все обратимся совершенно точно! Всё, довольно разговоров, ас Локи. Дашь ли ты пройти нам мирно или нет?
Другие Древние со вниманием прислушивались к переговорам, но едва ли понимали – в ход пошёл додревний язык Асгарда и Асов, им владел брат Хедин, от него воспринял в своё время эту речь и Ракот.
– Я не владею Валгаллой, – вывернулся хитроумный бог огня. – Только великий Отец Богов может разрешить тебе. Мы можем лишь уступить силе.
– Да будет так, – Владыке Тьмы уже изрядно надоели эти словесные извивы. Меч удобно лежал в руке, а рядом уже сдвигались первые шеренги Тёмных Легионов.
– Постойте! Погодите! – золотоволосая асинья бросилась между своей роднёй и Ракотом; следом за ней двинулся и рыжебородый силач. – Великий Ракот, не надо крови. Мы верим тебе. Входи. Мы верим, что друг и брат великого Хедина не причинит нам вреда.
– По собственной воле – нет, – посулил Ракот. – Но никто не поручится, прекрасная богиня, что вред не приключится сам.
Понурившись, асы расступились.
Ракот и его Древние миновали врата; им открылась Валгалла, Зал Золотых Щитов, покрывавших крышу; вымощенный двор пред нею носил следы яростной схватки, чуть сбоку безмятежно поднимался новый Иггдрасиль, а из-под его корней бил тот самый Четвёртый Источник.
Ракот замер перед ним, всматриваясь, вслушиваясь в негромкое бурление воды, такое спокойное, такое невинное. И – совершенно чуждое.
Три извечных Источника возвращали магию в Упорядоченное, возвращали разные её аспекты обратно в сущее. Четвёртый же возвращал всю совокупность, ту самую животворную силу, что и текла по вечному кругу постоянного обновления.
Странно. Очень странно. К этому ключу тянулась жила, теряясь где-то в неведомой глубине Упорядоченного; по ней текла сила, изливаясь, нарушая баланс, – просто чудо, что брату удалось восстановить клетку Неназываемого.
Самая обычная магия, где и Свет, и Тьма, и Разум перемешаны в причудливых пропорциях. Она растекалась окрест, таяла лёгким туманом, втягивалась в стены и крыши Асгарда, становилась их частью…
Владыка Тьмы нахмурился. Только этого не хватало – что ж это ты учинил здесь, Старый Хрофт?
Но, что бы он и впрямь ни учинил, он, Ракот, не отступит, даже если действительно прекрасный Асгард обратится в груду развалин.
Он последний раз мельком взглянул на золотоволосую Древнюю; та перехватила его взгляд, затрепетала ресницами, слегка краснея.
Эх, владыка, владыка…
Но ведь это и дом Райны. Дом валькирии Рандгрид, Разбивающей Щиты.
Боль нахлынула внезапно, заставила судорожно сжаться всё внутри.
В пару, что поднимался над бурлящей водой, хозяин Мрака видел сейчас свою Райну, вечную воительницу, что опять пробиралась какими-то гиблыми болотами; она пробиралась, а над ней раздавались голоса петухов, кричавших, казалось, из-за дальних горизонтов.
Три петуха кричат, предвещая последнюю битву. И Райна – где-то там, в самом её сердце, закрытом от него, Ракота, идёт поистине последней тропой. Три петуха поют, не останавливаясь, оживляя всё, во что верила неистовая валькирия; она выжила на Боргильдовом поле, а как будет зваться то, на которое ей вот-вот предстоит выйти?
Глядя в Четвёртый Источник, Ракот как никогда ощущал её, Райны, зов. Страстный и в то же время исполненный безнадёжной тоски. Где же ты, казалось, рвалось из её души. Где же ты, отчего не встанешь рядом со мной, отчего не прикроешь мне спину собственным щитом?
Где-то наступал конец мира и гремела последняя битва. Где-то и рядом, и очень, очень далеко.
«Я вернусь. Обязательно. Чуть-чуть позже», – но его собственные мысли казались сейчас пустыми и бессильными.
Владыка Тьмы потряс головой. Что-то творилось с ним, что-то очень ему не нравящееся; словно былой Ракот уходил, растворялся, оставляя вместо себя Хозяина Мрака.
Древние занимали двор перед вратами Валгаллы, асы отступили к самым створкам, высоким, золотистого дерева, с искусной резьбой – вороны над горами, волки среди зарослей и сам Отец Богов на высоком троне.
Ракот приблизился; собственно, ему не было дела до залов Асгарда, пусть даже и с золотыми крышами, – но врата Валгаллы вдруг распахнулись.
На пороге застыли семеро: рыцарь в полном доспехе, лишь с непокрытой головой, стройная девушка с луком, двое орков – один с могучей секирой, другой с посохом, украшенный причудливыми черепами чудовищ, рядом с ними – радужный змей, мормат и гоблин.
– Леотар?! – выкрикнул кто-то из задних рядов.
Подмастерья Познавшего Тьму, отправившиеся вместе с Владыкой Мрака.
Тёмный эльф Кирриос, вместе с остальными, протискивался вперёд.
– Леотар! Мьёлль!.. Александрос!
– Владыка Ракот, – не обращая внимания на вчерашних товарищей, рыцарь шагнул вперёд, не спускаясь, однако, даже и на первую из ступеней. – Владыка Ракот, мы пали и нашли успокоение здесь, в залах великого О́дина, Отца Богов. Мы…
Когда рыцарь почти достиг ведущих вниз ступеней, тело его, дотоле совершенно обычное на вид – вдруг сделалось полупрозрачным, оно утрачивало вещественность.
Нашедшие приют в Валгалле герои в её стенах обретали видимость плоти, ибо как иначе пировать, поднимать рога с пенным элем и состязаться в благородных поединках?
– Но, великий, – возвысил голос Леотар, отступая на шаг и вновь делаясь совершенно таким же, как при жизни. – Мёртвыми, пребывая в Асгарде, мы чувствовали и чувствуем, что творится вокруг. Стены Валгаллы дрожат, сотрясаются её фундаменты; великая битва кипит в сущем, а с дальних границ надвигается вечная недвижи́мость, где нет вообще ничего. Торопись, великий. Мы не можем покинуть пределов Асгарда, пока здешний хозяин сам не отворит нам врата, но тебе, великий, мы помочь можем.
– Мы чувствуем, где бьётся сердце этой недвижи́мости, – подхватила Мьёлль, вставая рядом с рыцарем. – Мы можем указать. Нанеси удар, великий, даже если ценой станет сам Асгард.
– Как?! – всплеснула руками статная асинья с поистине царственной осанкой. – Не я ли, сама Фригг, супруга Аса Воронов, подносила вам пенный эль?! Так-то платите вы за гостеприимство?! Наверное, мрачные залы Хель пришлись бы вам более по нраву!..
– Постой, о мать богов, – осторожно и с наивозможной почтительностью остановил её Локи. – Погоди. Разве не слышала ты слова?.. Если мы не пожертвуем Асгардом, то, скорее всего, вместе с ним падёт и всё остальное!..
– Какое тебе дело до остального, хитроумный? – огрызнулась Фригг, упирая руки в бока. – Что ты выгадываешь опять?!
– Ничего, – смиренно ответствовал бог огня. – Всеотец оставил нас хранить Асгард, верно, но…
– Не хватит ли разговоров? – мрачно поинтересовался Ракот. – Внемлите, асы и асиньи! Мне ведомо, что Старый Хрофт, ваш Отец Дружин, завещал вам хранить Асгард, иначе и быть не могло. Но сам Четвёртый Источник, приведший вас обратно в сущее, есть зло и нарушение равновесия. Из-за него, от хлынувшей через него силы разрушилась клетка, долгие тысячи лет сдерживавшая ненасытный глад Неназываемого, и…
– Это кто ещё? – пробасил рыжебородый Тор. – Неназываемый? Такой враг мне неведом.
– Не гневайся, не гневайся, могучий, – поспешно перебил его Локи, метнув при этом несколько виноватый взгляд на золотоволосую асинью, слегка при этом покрасневшую. – Не гневайся и ты, великий Владыка Тьмы. Вспомни, что мы провели целые эоны в смертной тени, и нам неведомо многое из случившегося.
– Ты достаточно часто повторяешь это, и нет, никто не гневается, – Ракот сжал кулаки. Проклятье, сдерживать ярость в ипостаси Хозяина Мрака становилось всё труднее и труднее. – Но рассказ выйдет слишком долгим. Вкратце – чудовище, пожирающее саму Реальность. И миры, и Межреальность – всё. Мы с братом Хедином и Старым Хрофтом остановили его, заключив к клетку из непрерывно творимой пустоты. Потом эта клетка рухнула, но брату моему удалось сдержать чудовище. Не знаю как, но – удалось! Но теперь надвигается это необоримое оледенение, о коем меня предупреждали и иные Древние боги из моей свиты. Выбора нет, асы!..
– Выбор есть всегда, – высокая и плечистая асинья, настоящая великанша, неспешно подалась вперёд. – В своё время мы с немногими соратниками вышли на Боргильдово поле и пали, почти что все. Я не припоминаю ни тебя, змея, рядом с нами, ни тебя, туша с пастью. И уж тем более там не было тебя, слизняк, налепивший драгоценных камней на раковину, словно гном-скоробогач на пояс!..
– Довольно!..
Меч Ракота вырвался на свободу со зловеще-змеиным шелестом, он шагнул прямо на строй асов. Тор, воинственно задрав рыжую бороду, преградил ему путь, но Владыка Тьмы больше не намерен был тянуть.
Меч рухнул плашмя поперёк груди рыжебородого аса, и, хотя тот успел защититься, бога грома отшвырнуло в сторону; Локи и ещё несколько асов кинулись к нему, обхватили со всех сторон.
– Владыка!.. – золотоволосая асинья бросилась перед ним на колени. – Владыка, погоди!..
Ракот перешагнул через неё, даже не взглянув.
Вот он, Четвёртый Источник. Такой… обычный. Совершенно обыкновенный. Что ж, пришла пора!..
Левая рука Владыки Мрака протянулась над бурлящей поверхностью; пар избегал касаться его плоти, старательно обходил.
«Ты станешь частью Тьмы», – беззвучно сказал Ракот, и вода вскипела, яростно плюясь раскалёнными брызгами.
«Ты подчинишься моей воле. Кто бы ни сотворил тебя, моя воля превозможет, потому что в Упорядоченном остался только один Бог. Брат Хедин, я не подведу. Если ты это видишь, то, надеюсь, сможешь гордиться мною».
Владыка Тьмы ощущал глубоко уходившие корни Источника. Кто-то протянул жилу через всё Сущее, укрепил множеством способов, хитроумными чарами; и чары эти убедительнее чего бы то ни было свидетельствовали, что сотворён Четвёртый Источник людьми.
Смертными людьми, вышедшими из материнских утроб чародеями, а не каким-нибудь «новым Поколением».

Армада была готова вновь. Собственно, она всегда пребывала в готовности, но потери после боя с Владыкой Тьмы оказались слишком велики. На восполнение пришлось потратить несколько больше времени, чем было бы желательно; и то, что явилось для восполнения, уступало изначальным частицам Армады. Конечно, дай им срок, и они наберутся сил, вырастут, обретут опыт и прочее, но времени-то как раз и не было. 
Приказ Начальствующих был чёток и ясен. Силу Врага требовалось обратить против того, что надвигалось с окраин сущего, замораживая всё и лишая движения. Необходимое для этого было обретено во время сражения, потери были не напрасны, а совершенно необходимы. 
Врагу было позволено войти в Асгард. Он должен начать обряд, должен замкнуть всё на себя. Всё это надлежало разрешить ему. 
И, как только это будет достинуто, – атаковать. 

Владыка Тьмы застыл над Четвёртым Источником. Молчали явившиеся с ним Древние, молчали и асы.
Что ж, пора начинать.
Меч Ракота коснулся остриём булькающей, пузырящейся воды. С усилием, словно через тягучую массу, двинулся дальше – Владыке Тьмы пришлось аж навалиться на эфес.
Золотоволосая асинья болезненно сморщилась, да и остальные асы беспокойно задвигались, словно по ним ударило что-то незримое.
Сила забурлила внутри Источника, готовая вот-вот хлынуть потоком.
Это был не Урд, не родник Мимира и уж, конечно, не Кипящий Котёл. Это было просто извержение где-то искусно собранной мощи, но такой, что её хватило разрушить баланс трёх остальных Источников. Выбирай, Владыка Ракот, и выбирай быстро: заберешь ли ты всё это себе, не думая ни об Асгарде, ни об окружающих?
«Да», – ответил он себе. Это путь хозяина Тьмы.
Это не настоящий Урд, но там есть Свет. Создатели этого Источника собирали любую доступную им силу.
Вода помутнена, затенилась, потом сделалась чёрной.
Золотоволосая асинья со стоном упала на колени, рыжебородый силач кинулся к ней, подхватил на руки; двое или трое асов шагнули было к Ракоту, но на их пути безмолвно выросли другие Древние – Тхенчана и остальные, Светлые и Тёмные рядом.
Создания из легионов Владыки Мрака надвинулись тоже, молча, грозно, недвусмысленно.
Источник обратился в иссиня-чёрную гладь, густую, маслянистую. Ракот ощущал слагавшие купель заклятия, донельзя сложные, запутанные, и едва ли тут быстро бы справился даже сам брат Хедин.
Хозяин Тьмы рванул меч на себя. Асы падали с криками; заколебалась твердь под ногами, заходили ходуном крыши Асгарда.
В чёрной жиже (язык не повернулся бы назвать её водой), густой и плотной, остался острый след Ракотова меча. Ударил фонтан силы, дикой и несдерживаемой, хлынул, вбираемый Ракотом; разом отозвались и Источник Мимира, и Кипящий Котёл, также готовые отдать свою мощь.
Асы кричали – Ракот не слышал. Слух его заполнил рёв рвущегося на волю смертоносного потока; и Владыка Тьмы понимал, что времени у него совсем немного.
Сейчас, когда все три Источника, три опорные точки, подчинены ему!..
Быть может, так удастся спасти, сохранить в чистоте священный Урд!.. Ему потом врачевать бесчисленные раны Сущего, нельзя его вот так обратить в свою противоположность, напитать Тьмой даже для самых благих дел!..
Владыка Ракот видел сейчас всё Упорядоченное, бездны Межреальности сжаты и стиснуты, явлены перед его взором. Видел громады смарагдового льда, что надвигались со всех сторон; и видел пламенеющие рубежи Хаоса. В двух местах они пылали особенно ярко; одно – ощущал он – было местом их с Хедином прорыва из ловушки, тем местом, где названый брат пожертвовал собой, выводя остальных; другое место, на противоположном краю сущего, горело столь же пламенно, и можно было предположить, что там барьеры Хаоса столь же свежи и так же раскалены, как и те, что удалось прорвать им с Познавшим Тьму.
Что там такое?..
– Владыка! – услыхал он возглас Мьёлль. – Мы готовы указать!..
Откуда она знает?..
– Мёртвые чувствуют! – лучница словно услыхала его немой вопрос. – Лёд движется – и содрогается всё!.. Наши души обнажены, мы ощущаем эти биения!.. Мы должны стать частью великого кристалла, но мы не… Скорее, Владыка! Смотри!
И она ринулась со ступенек Валгаллы прямо в жёрло Четвёртого Источника.
Тело Мьёлль мгновенно утратило вещественность, обернулось серым паром, невесомой тенью; она слилась с чёрным зеркалом фальшивого Урда, стала его частью, и Ракот в тот же миг увидел:
У наступающего со всех сторон Льда таки было сердце. И оно пряталось не в глубинах, нет, оно словно катилось по поверхности наступающего смарагда.
– Вот оно! – выкрикнул рыцарь Леотар.

Армада долго ждала этого момента. 
Враг соединил все силы, какие должен был соединить. Теперь предстояло сделать так, чтобы он потратил их на требуемое Начальствующими, а не что-то ещё. 
Направлять удар туда, куда собирался направить он, – бесполезно. Сила всех Источников должна принадлежать Начальствующим, тогда и только тогда всё обретёт истинные цель и смысл. 
По рядам Армады пронеслась беззвучная команда. 
Кажущиеся бесконечными шеренги устремились на приступ. 

Ракот ясно видел, куда указывали мёртвые.
То, что не удалось разглядеть брату Хедину, что не увидел он сам, что не было явлено ни в каких видениях, что не почувствовала Древняя Тхенчана, что не явил ему Урд.
Лёд наступал со всех сторон, пространство Межреальности оборачивалось исполинским кристаллом, однако у этой катастрофы и впрямь имелось сердце.
Клубок заклятий, а может, силы, а может, чего-то ещё, вплоть до самой сути Дальних; он нёсся по поверхности окаменевшего пространства, и от него расходился шлейф изменённой ткани мира.
Хитрецы вы, Дальние, а не хитрее вороны. Думали, что спрятали ото всех и себя, и чары свои; и думали – никто не заметит? От таких, как мы с братом, укрыли, да, а вот про мёртвых забыли, тем более рядом с Источником Магии, хоть и ложным и фальшивым, но всё равно – Источником!
Молодчина, лучница Мьёлль. Молодец, рыцарь Леотар. Молодцы они, подмастерья брата Хедина, их жертва была поистине не напрасна.
Мощь всех трёх Источников стягивалась в незримое копьё, протянувшееся сквозь всю беспредельность; и не просто копьё! Владыка Тьмы как никогда чётко понимал, для чего теперь ему может пригодиться то самое заклятие вызова Неназываемого, и знал, к чему его применить.
В этот миг под ним дрогнула земля, фундаменты Асгарда, его стены и золотые щиты на крыше Валгаллы. Складки Межреальности раскрывались, по равнинам Иды устремлялись потоки уже знакомых конструктов – «как они выследили его армию?», смятенно подумал Ракот.
Тёмные Легионы, однако, знали, что нужно делать. Достаточно было малейшего его кивка – и потоки тварей Мрака потекли к стенам и башням Асгарда; Древние – Тхенчана и остальные – устремились следом, причём громадная улитка являла удивительную прыть.

Армада со всех сторон устремилась к вражьей крепости. Именуемый Ракотом, кого им требовалось остановить, конечно, будет защищаться; он может направить на воинства Армады собранную им силу, и тогда она, хоть и неся потери, но перебросит эту мощь Начальствующим. 
После этого любые действия Врага потеряют значение, во всяком случае, на время. Конечно, всегда ставилась задача достигнуть наибольшего из возможного; в данном случае, как и при первом столкновении, требовалось уничтожить Врага. 
Но, если это не удастся, Армада вновь имела достаточно пригодных вариантов. 
Враг собрал силу – это самое главное. Лучше всего, конечно, если бы его вообще не стало, если бы Армада смогла уничтожить его в самом первом бою; однако она не умела ни сожалеть о потерянном, ни впадать из-за этого в тоску. Она просто выполняла приказ, наилучшим из открытых ей способов. 
Сейчас Армада чётко делилась на штурмовые отряды. Создания, что побольше и помедленнее, придвигались к стенам, готовые исполнить роль осадных башен; существа поменьше и попроворнее, наоборот, готовились ворваться внутрь с плеч своих великанских собратьев. 
Армада ждала ответа. Сколько её частиц останется под стенами Асгарда, не имело никакого значения. Сила Врага нужна Начальствующим, и они её получат. 

Ракот знал, что его легионы не подведут. Армия конструктов выследила его, но большого значения это сейчас не имело; сила собрана, и осталось только разнести вот это вот сердце Дальних, средоточие их заклинаний, что, похоже, и обращало в лёд всё Упорядоченное.
А был ещё и Неназываемый, и от дерзости этого замысла у Восставшего поистине захватывло дух.
Сейчас… сейчас… ещё чуть-чуть…
Давным-давно он не распоряжался такими силами, поистине вселенского масштаба.
Упорядоченное внезапно стало совсем небольшим, мириады миров сжались в пространстве, что мог окинуть обычный взгляд: исполинская сфера, где множество слоёв реальности, где есть владения Демогоргона с Мировым Древом, со всех сторон окружённая пылающим хаосом; но уже не только им одним.
Лёд надвигался со всех сторон, смарагдовые кристаллы стремительно росли, поглощая обитаемые миры и дикие области Межреальности, замораживая сам Астрал и его тонкие пути; и стремительно неслась по его поверхности сияющая изумрудным светом глобула, и впрямь так похожая на сердце и исток всего этого безобразия.
Вокруг Ракота рос и ширился грохот битвы. Он не мог, не имел права смотреть, даже если все, следовавшие за ним, погибнут как один.

Крепость Врага совершенно не была готова к штурму. Армада могла захватить её в считаные мгновения. Однако ей требовалось совершенно иное – чтобы Враг растратил бы силу на неё, а не туда, куда собирался. И потому по бесконечным рядам атакующих прошла безмолвная команда – не торопиться. Атаковать, но не до последней крайности. 
Враг должен созреть. 

Древняя Тхенчана не стала взбираться на парапеты крепости. Подползла к воротам Асгарда, качнула одним глазным стеблем, качнула другим – и тяжёленные стальные брусья с засовом, изукрашенные дивной резьбой, бесшумно отползли в стороны.
Рядом с громадной улиткой встали змеедева Рудиа и бегемотоголовый Билихос. Троица Тёмных, казалось, прямо-таки зазывала наступающих атаковать их, ворваться в широко раскрытые ворота, смять, растоптать и раздавить.
И конструкты действительно клюнули. Они катились сплошной волной, коричневатые, с проблесками металла под шкурой, длиннорукие, опоясанные целыми лентами глаз, воздев смертоубийственные орудия; вместе с ними катилась и волна чужой магии.
Тхенчана не шевелилась, она словно вросла в камни Асгарда; Рудиа, напротив, шипела, змеиный хвост её хлестал во все стороны; Билихос раскрывал и закрывал пасть, словно разминаясь перед обильной трапезой.
Волна конструктов ворвалась в ворота.
Глаза Тхенчаны вновь качнулись вправо-влево, и гладкий камень привратного пространства вдруг начал меняться, стремительно чернеть, заблестела поверхность воды, распустились жирные плоские листья болотных растений, поднялся хищный тростник, поползли плотные туманы, дохнуло сыростью, гнилью, жаркой тропической топью.
Конструкты вкатились в трясину, они знали, что это иллюзия. Их собственная магия разрушала чужую, но тут вступили Рудиа с Билихосом, и чёрная вода сомкнулась вновь. А затем над ней взметнулись белёсые шеи болотных гидр, тянулись полупрозрачные сероватые щупальца со стрекалами, сверкнули разряды, какими гидры парализуют добычу, и конструкты стали замирать один за другим. Следом валили новые, и поднимались новые гидры, всё больше и больше, так, что почти исчезла сама вода, остался сплошной лес серых качающихся созданий, больше похожих на заросли диковинных дерев.
Асгард мог постоять за себя.
Легионы Тьмы на стенах сбрасывали поднимавшихся конструктов, чёрные мечи и копья разили без промаха, заклятия сталкивались и разрушались, языки тёмного пламени плясали над схваткой, пожирая наступавших.
Однако их было слишком много и страха смерти они не ведали.

Армада ждала. Всё шло по плану – защитники Асгарда сдерживали натиск, но всё-таки медленно поддавались. Легионы Тьмы сильны, спору нет, и магия их могущественна, но Армада была готова. Потери её росли и росли, однако это было предусмотрено. Численность удастся восстановить, имелись бы время и подручные материалы, и её части будут возмещены куда быстрее, нежели воинство живых или даже мёртвых. 
Армада могла ждать. 

Воинство Ракота держалось. Явившиеся конструкты были настоящим врагом, чтобы справиться с ним, требовалась вся мощь Владыки Тьмы.
А Владыка Тьмы, нацелив все потребные заклятия, постыдно медлил.
Слишком грандиозно задуманное. Слишком рискованно. Не один мир, не сто и не тысяча – все до единого.
Но выбора нет. Сила Источников не беспредельна, и в то же время, если ничего не сделать, – сущее и впрямь обернётся одним исполинским кристаллом. Работа Дальних будет завершена, а больше им ничего не надо. Собственная участь им также безразлична.
«У тебя один-единственный шанс, Ракот Восставший. Прошлый раз ты его использовал… не совсем так, как следовало. Не промахнись – исправить ошибку ты уже не сможешь. И брат Хедин бы не помог».
А это твари, штурмующие Асгард…
Что ж, тем, кто шёл за ним, пришло время исполнить долг.
Владыка Тьмы на то и Владыка, чтобы в нужный момент помнить лишь о деле.
…Великан, сотканный, казалось, из одного лишь мрака, низко склонил голову. Тьма лилась с него потоками, словно вода, сила текла сквозь слагавшую его тело черноту.
Он потянулся через бездны Междумирья, сквозь пропасти сущего.
Потянулся – и длань его коснулась клетки Неназываемого.

Хедин Познавший Тьму открыл глаза. Грубый, жёсткий, жестокий мир вновь окружал его; смутно знакомые подземелья – он бывал здесь, давным-давно, но бывал!..
В следующий миг вокруг его шеи обвились тонкие руки. Руки, которые он тоже помнил, хотя они не обнимали его очень, очень много лет. Вернее, эпох.
– Ты, ты, ты!.. – захлёбывался голос. Щеки Нового Бога коснулось что-то мокрое и тёплое, обнявшая его плакала.
– Повелитель!.. – раздалось издалека. И это тоже было знакомо.
– Великий Хедин, прими моё почтение, – этот голос, голос молодого мужчины, был ему незнаком.
Эти руки – этот голос…
– Айвли!..
– Ты меня узнал, – теперь голос полнили горечь с бездонной печалью. – Меня ещё можно узнать…
– Повелитель!.. Это мы, Фредегар с Робином!.. Ученики ваши!..
Он сидел, привалившись к стене. Подземелья – ну да, подземелья «его собственного храма»; оружейница Айвли, которую он не видел… ох, сколько ж он её не видел!.. Двое половинчиков в полном вооружении, глаза полны тревоги; и скромно отошедший в сторонку высокий худощавый муж в простой одежде, с тонким и спокойным лицом.
– Счастлив наконец лицезреть тебя, великий Хедин. Высочайшая честь, когда чей-то путь сходится с твоим. Я лекарь, Фиделис именем.
Лекарь? Какой, однако, странный лекарь. Маг? – несомненно. Но, кроме этого, и что-то ещё, неуловимое пока.
И Айвли. Альвийская оружейница, маг сама в себе. Превеликие силы, она, значит, ждала его всё это время…
– Ты вернулся. Вернулся, – шептали её губы прямо ему в ухо. – Ты вернулся, и теперь всё будет хорошо.
…А что будет, если сейчас появится ещё и Кера, огненная дева, из времён также давно минувших – когда в Северном Хьёрварде правила бал Орда, когда там резвились и развлекались Новые Маги, как злые и испорченные дети, когда по тамошним дорожкам бродил некто под именем Рагнвальд…
Тело ломило, но это было даже хорошо. Он вернулся, в истинном своём виде, пройдя золотым лучом и добравшись до самого Творца, или его манифестации. Силы возвращались, и…
– Повелитель, – Фредегар не шибко-то вежливо отпихнул обвившуюся вокруг Познавшего Тьму Айвли. – Дай же мне сказать, оружейница!.. Повелитель, у нас тут полный раздрай…
Они говорили то поодиночке, то все разом, перебивая друг друга. Даже Фиделис, хотя этот лекарь казался самым терпеливым из всех.
– Спаситель здесь, в Хьёрварде. Пленён в толще зелёного кристалла. Дальние обманули самих себя. Мертвые поднимаются. Обезумевшие люди перебили жрецов твоего храма, повелитель…
И так далее и тому подобное.
– Погодите. Дайте… послушать.
Они и в самом деле разом умолкли. Айвли и невысоклики глядели на него с безумной надеждой – вот он вернулся, сейчас всё поправит, сейчас всё вновь станет хорошо; лекарь Фиделис взирал с глубокой не слишком понятной печалью.
Хедин медленно шёл обезображенными залами. Храм был не очень велик и не отличался каким-то богатством; разъярённая толпа явилась сюда не грабить, она пришла именно убивать, ей требовались кровь и чужие муки, муки невинных.
Следы крови. Здесь волочили за ноги изуродованные тела – кто-то ещё был жив, кто-то умирал.
Он нагнулся. Пальцы сомкнулись на тёплом древке посоха, с крупным прозрачным камнем в оголовке – оружие кого-то из жрецов, сделанное с любовью и тщанием.
И не просто с любовью – с любовью к нему, Хедину.
Его затопила жаркая волна стыда. Стыда и скорби – они наверняка взывали к нему в свои последние мгновения, однако помощь так и не пришла.
Он сделал круг по скорбному храму. Его жрецы защищались, но этого оказалось недостаточно. Да и сами они, наверное, чувствовали – как обороняться от тех, кому служил, кому пытался помочь, и кто теперь повернул оружие против тебя?..
Айвли несколько раз порывалась заговорить, и всякий раз Фиделис спокойно, но твёрдо брал её за локоть.
Наконец они вернулись туда, откуда и начали путь, где лежало тело жреца по имени Хардри.
И только там лекарь Фиделис наконец кивнул альвийке.
С возвращением Хедина в ней случилась разительная перемена: только что отдававшая последние жизненные силы, сейчас она казалось бодрой, полной энергии. Глаза лихорадочно блестели, однако Фредегар заметил, как Фиделис озабоченно покачал головой, глядя на воспрявшую оружейницу.
Она повисла на Познавшем Тьму, и он её не оттолкнул.
Айвли заговорила, взахлёб, перескакивая с одного на другое, но и лекарь, и половинчики не встревали, давая ей выплеснуть всё накопившееся.
Она говорила о Спасителе, что пленён в зелёном кристалле Дальних. О восставших мёртвых, о бедствиях, захлестнувших Хьёрвард. И о том, что только он, Хедин Познавший Тьму, может сейчас спасти всех, во что бы эти «все» ни веровали.
– И ты, ты, Хедин, ты всё равно будешь со мной… и я – с тобой… всё равно, всё равно! – сбивчивые слова чередовались со всхлипами.
Познавший Тьму обнимал её и молчал.
А потом взгляд его скрестился со взглядом Фиделиса.
– Кто ты? – негромко проговорил Новый Бог.
– Я? Я лекарь. Просто лекарь, врачующий страдания, – развёл руками тот.
Хедин покачал головой.
– Нет. Зачем таиться, странник? Особенно сейчас?
– Но я не таюсь, – запротестовал Фиделис. – Да, время надо мной не властно, не солгу. Но я родился обычным смертным, в далёком и ничем не примечательном мире. Я лечил людей. А потом… не знаю, как… как-то само собой… я выбрался в Межреальность, начал странствовать. Потом заметил, что я не меняюсь. Не то чтобы я очень возражал, – он позволил себе улыбку. – И очень часто мне приходилось вставать на пути у Спасителя. У этой бездонной утробы, совращающей людей и не людей, всех, наделённых душами, ложными обещаниями так называемого «спасения». Но моя история, право же, сейчас не важна, досточтимый Хедин Познавший Тьму. Мы все нуждаемся в тебе. Я способен упокоить мёртвых и даже задержать на какое-то время Спасителя, но только ты можешь восстановить равновесие – не только в Хьёрварде, но во всём сущем.
Половинчики, что было сил, закивали.
– Вглядись в мир, великий Хедин, – Фиделис низко, с почтением поклонился. – Мы готовы следовать за тобой. И все, кто здесь, я уверен, будут готовы тоже.
– Даже те, кто перебил жрецов в посвящённом мне храме? – глухо осведомился Познавший Тьму.
Фиделись горестно вздохнул.
– Пойдёт громадное большинство. Те же, кто напал на храм, поистине не ведали, что творили.
– Эти слова не помогут моим верным.
– Хедин… – Айвли вновь обняла его. Фредегар переглянулся с Робином – горячечный блеск в глазах и алые пятна на щеках оружейницы им совершенно не нравились. Почему молчит Фиделис?! Почему позволяет ей это?! Она умирала совсем недавно, она отдала слишком многое, а сейчас, похоже, дожигает самое себя!..
Познавший Тьму осторожно снял с шеи тонкие руки альвийки.
– Нам надо спешить, друзья мои.
Четыре пары глаз уставились на него с нетерпением.
– Я слишком долго отсутствовал, – он попытался улыбнуться. – Путешествие несколько затянулось. Надо… понять.
Здесь, в его  храме, он, к собственному удивлению, вдруг ощутил себя дома . Не в прекрасном и благостном Обетованном, а здесь, в разорённом и осквернённом храме, со следами крови на полу.
Тут была его манифестация . Коричневокрылый сокол, пронзающий неведомое; Познавший Тьму ощущал точку сгущения сил. Медленно протянул руку, ладонь погрузилась в неощутимый для других водоворот; и его словно стегнуло жгучей молнией.
Лопнула пелена в сознании, он, Новый Бог, Истинный Маг, поднимался над Хьёрвардом, охватывая разом и зеленоватый купол Спасителя посреди разорённых кварталов, и орды неупокоенных, уже поднятых Его властью из могил; вырывался в Междумирье, видел…
Видел битву, кипящую у стен Асгарда. Видел Ракота, в единый миг ощутив приуготовленные чары, и содрогнулся от ужаса. Видел закрытую, запечатанную область в самом сердце Упорядоченного, где вели битву – он знал теперь – Орёл и Дракон, и ни один из них не должен был победить.
Но сейчас – Ракот. Брат бьётся в Асгарде, окружённый ордой причудливых созданий, и чары его тянулись далеко, очень далеко…
И брату требовалась помощь.
Ракот терял всегдашний свой облик, сейчас это было уже просто облако тьмы. Слишком много потрачено, слишком многое отдано. И осталось совсем немного.
– Вперёд, – негромко сказал Новый Бог.
…Там, где в сердце пустоты даром клубилась мятежная сила, возникло слепящее, сияющее окно. Фредегар заметил, как лицо Аэтероса исказилось, словно от боли, а в следующий миг в окне возникли очертания сверкающей золотой крыши Валгаллы.

* * *

Ракот Восставший застыл. В груди – странная пустота; дело сделано, заклятия выпущены на волю. Они работают, они завязаны на этот фальшивый Источник; пока он извергает магию, процесс будет продолжаться, и потому он, Новый Бог, обязан удержать Асгард.
Тхенчана и её спутники устроили настоящую гекатомбу у распахнутых врат. Конструкты вкатывались туда волнами, призрачные шеи гидр исчезли; улитке забрызгало тёмной жижей всю огромную раковину, однако Тхенчана не отступила ни на шаг. Там, где было болото, теперь колыхалось нечто вроде пучка протянувшихся вперёд щупалец, деловито хватавших добычу и рвущих её пополам.
На стенах кипела схватка, и его воинство медленно подавалось назад.
Пришла пора вмешаться ему, хозяину Мрака.
Люди, эльфы и гномы, чародеи и простые смертные, иные расы тут мало что изменят. Он должен вступить в бой сам, не прибегая к последнему средству. Конечно, магия крови очень могущественна, однако он, Владыка Тьмы, должен обходиться без неё. Она не помогла в самые отчаянные моменты его Первого восстания, не поможет и сейчас. Этого от него ждут, это всегда в арсенале страшной и ужасной Тьмы.
Что ж, он их удивит.
Людей, нелюдей и Древних предстояло вывести в безопасное место, хотя где сейчас в Упорядоченном по-настоящему безопасно?..
– Теперь мой черёд, Тхенчана!.. Ракот Восставший, обретя форму чёрного вихря, катился сквозь поле боя. Конструкты разлетались с его пути, словно дорожная пыль; перед ним конструкты откатились от ворот, но вдоль стен схватка кипела по-прежнему – мёртвые воители не знают ни страха, ни колебаний, они просто выполняют приказ.
Чёрный вихрь катился вперёд по серой равнине, расточая самое себя. Он отбрасывал конструктов от стен Асгарда, перемалывал их в пыль, однако ряды их не редели.
Ракот оставлял на пути лишь прах и пепел. Никакое оружие не способно было повредить ему сейчас, однако и конструкты отчего-то не спешили прибегнуть к иной тактике, к выстраиванию сложных магических фигур.

Всё развивалось в строгом соответствии с планом. Враг уже не выдержал. Ему не следовало бы покидать своей крепости, однако он таки вышел за её пределы, не будучи в состоянии пожертвовать теми, кем следовало пожертвовать. Он мог бы пустить в ход магию крови, но и на это он оказался неспособен. Имей Армада возможность что-то чувствовать, наверное, сейчас она бы ощутила самое настоящее презрение. 
То, что творилось сейчас под стенами Асгарда, не имело никакого значения. Враг послушно растрачивал свою силу и расточался сам. 
Армада жадно собирала всё им отданное. Каждая погибшая её частица выполняла предназначенное. Резервы росли с каждым мгновением. Ещё немного, и воля Начальствующих будет выполнена. 

Это было яростно и упоительно. Ощущать свою неуязвимость, пусть и на краткое время.
Он перебьёт эту орду, сметёт её с груди Упорядоченного; его выпущенные на волю чары отбросят Дальних.
Он твёрдо верил, что не ошибётся. Впрочем, даже ошибка не означала особой разницы – сущее обречено на гибель в недрах зелёного льда, и единственный выход – призвать на помощь то самое «меньшее зло».
Однако он не ошибётся. В конце концов кто, как не он, сотворил заклятие вызова Неназываемого? Кто нащупал тот невероятный, непредставимый континуум и догадался, как можно вызвать вечно голодное чудовище?
Он не остановится. Да, сила его расточалась, но и напавшая орда погибала, быстро и стремительно, и её казавшиеся бесконечными шеренги начали наконец таять.
– Брат!..
Во вратах Асгарда появилась полыхающая яростным пламенем арка, и из неё шагнули пятеро.
– Брат, держись!..
Черный вихрь замедлился.
Что это? Откуда это?..

* * *

Хедин Познавший Тьму шагал, крепко сжимая посох своего погибшего жреца. Огненный меч Ангелов Пламени был скрыт, его время не настало. Нет, сейчас оружие Познавшего Тьму – вот это вот простое древко, помнящее тепло рук того, кто верно служил ему, Хедину, ничего не прося взамен.
Половинчики, Фредегар и Робин, торопились рядом. На лицах – восторг, предвкушение: они идут в бой плечом к плечу с самим Аэтеросом!
Чуть позади – лекарь Фиделис вёл опиравшуюся на него Айвли. По лицу оружейницы разливалась нехорошая бледность, и лекарь незаметно для других озабоченно покачивал головой. По-хорошему ей нечего было здесь делать, но удержать альвийку сейчас не смогли бы никакие силы.
Орда странных созданий, явно неживых, отхлынула от стен Асгарда. Она выжидала.

Этого не было в планах. Это не предусмотрели Начальствующие, и ни один из вариантов плана не имел указаний, как же надлежит сейчас действовать. 
Армада заколебалась. Требовалось избрать наилучший способ достичь главной цели, отбросив всё второстепенное. Враг Ракот растрачивал силы, да, но теперь, заметив внезапно появившегося Нового Бога Хедина – которого тут, по сведениям Армады, быть никак не могло, – внезапно остановился. 
Остановился, вновь обретая формы, пришедший ему на помощь Познавший Тьму щедро делился с ним силой, и это была очень странная сила. Чёрный вихрь стремительно менял форму, вновь обретая вид высокого, мощного воина с чёрным мечом и в алом плаще. 
Ракот более не растрачивал силу. Это не соответствовало приказу, следовательно, атака должна продолжаться. 
Но, с другой стороны, не погибнет ли Армада вся, без остатка, столкнувшись разом с двумя столь могущественными Врагами? Даже не применяя магию крови и иные, наиболее действенные заклятия, двое Новых Богов способны были нанести неприемлемый ущерб, тем более когда Армада старалась не тратить силу, а запасать. 
Выход оставался один – разрушить те чары Ракота, что в перспективе могли бы оказаться вредоносными для Начальствующих. 
Армада начала перестроение. Ещё одна, последняя атака и… 

Ракот Восставший отказывался верить как собственным глазам, так и всем остальным чувствам. Это было невозможно, это противоречило всему, что он видел, чувствовал, помнил. Их прорыв через барьер, через поток Хаоса, жертва брата Хедина, его развоплощение, гибель – последняя, поистие конечная.
– Брат!
Силы возвращались к Ракоту, Тьма отступала. Могущественная союзница, она требовала слишком многого даже и от собственного повелителя.
Орда коричневатых конструктов отступила от стен Асгарда почти всюду, кроме лишь одного места, ближайшего к Четвёртому Источнику. Туда бросились и все защитники крепости, асы, Древние, подмастерья Хедина – вперемешку.
Познавший Тьму был уже рядом. В броне, с посохом в руках, он взмахнул рукой.
– Идём, брат! Нечисти тут, я смотрю, расплодилось без меня!..
Они обнялись, словно и впрямь два брата. Коротко, на миг, и оба дружно развернулись навстречу смыкающей строй орде.
На стенах уже орали и вопили подмастерья Хедина, заметив своего Аэтероса.
Он здесь, он с ними, и, значит – победа!
– Вперёд! – взревел Ракот, и защитники Асгарда превратились в наступающих.
Тёмные Легионы рука об руку с тёмными эльфами, монстры и скелеты – плечом к плечу с гномами и людьми. Древние, Тёмные и Светлые – тоже вместе, Свет и Тьма, все противоположности слились и объединились, ибо иначе сгинет поистине всё.
– Атака! – громогласно скомандовал Хедин.
И она началась.

Армада дрогнула под этим ударом. 
Два Новых Бога шли в бой рука об руку, и ничто не могло устоять перед ними. Черный меч и посох, оставлявший за собой шлейф пламени. Нацеленные в них заклятия разрушались, словно сам Хаос сражался сейчас на их стороне. 
Но у Армады по-прежнему оставался в запасе один козырь, и она разыграла его до конца. 
На одном-единственном участке стены Асгарда камень дрогнул, уступив напору чар Армады. Поток коричневатых и бурых конструктов хлынул в брешь; на пути встали асы, другие Древние, но заветный Источник был уже совсем близок. 
Так или иначе, Армада всегда выигрывает. 

Эпилог: Пробуждение

Дно Миров дремало, сонное, ничем не тревожимое. Раскаты громов, сотрясающие от края до края Упорядоченное, мало волновали обитателей этих глубоких мест. Сколько уже таких бурь прокатилось, сколько войн, восстаний, мятежей, сколько было пролито крови, сколько миров распалось прахом, сколькими овладели козлоногие слуги Неназываемого, сколько вобрал в себя Спаситель, сколько опустошили какие-нибудь Безумные Боги или Ангелы Крови, но тут, на Дне, ничто не изменялось.
И молчаливая уродливая скала, затерянная среди изломанного каменного хаоса, на спинном хребте Дна. Угрюмая, вечная, неизменная – но живая. Внутри медленно билось горячее сердце дракона и рядом с ним – ещё одно, не поймёшь, то ли билось само, то ли кто-то настойчиво заставлял его сокращаться.
И ещё вокруг скалы медленно кружила бледная, почти невидимая тень.
А потом настал миг, когда всё изменилось.
Исчезла земная тяга, переменилась раз, и другой, и третий; обитатели Дна то воспаряли, то шлёпались обратно. Трещины прочертили пылающий зелёным узор, и камень начал дробиться, рассыпаться, крошиться; открывались неведомые раньше пути, распахивались каверны, и одновременно воздвигались новые стены с барьерами. Выло пламя Хаоса, пожирая всё вокруг себя и само погибая пред ещё более истребительным началом.
Тень, кружившая вокруг чёрной скалы, заметалась, сделалась ещё тоньше, почти исчезла – она словно старалась обнять, охватить собой грубый камень.
…Внутри, в наглухо запечатанной пещере, серебристо-жемчужный дракон вскинул увенчанную короной тонких рогов голову. Прислушался, и золотистые глаза вспыхнули. Изогнулась тонкая шея, дракон склонился к неподвижно замершему рядом с ним человеческому телу, словно пытаясь прикрыть его собой.
Громовой удар, потолок пещеры раскололся. Хлынул в проломы ослепительный, режущий свет; изумрудно-зелёный, смешанный с тёмно-багровым, как старое вино или венозная кровь.
Жар и холод, лёд и пламень. Исчезло привычное притяжение, потоки взбесившейся силы ринулись со всех сторон, разнося в пыль их убежище.
Силы было неимоверно, неизмеримо много. Океаны, бескрайние моря, все звёзды сущего, сжатые в единую точку, пылающие, сгорающие, распадающиеся пеплом и вновь возрождающиеся.
Жемчужный дракон зарычал с яростью отчаяния. Чёрную скалу размалывало в пыль, невредим оставался только крошечный плоский обломок, где застыло тело человека.
Вокруг умирали и возрождались, гибли в пламени и воздвигались из пепла, сталкивались потоки зеленоватого льда и пламени Хаоса, пытавшихся противостоять новой, неведомой силе.
Тень исчезла, до последнего защищая скалу, что служила убежищем жемчужному дракону и спящему человеку; в последнем движении она словно слилась с лежавшим.
Дракон резко вскочил, расправляя крылья. Остатки камня уходили у него из-под лап, проваливались в бездну, заполненную многоцветным пламенем; со всех сторон катились волны уничтожающей, размалывающей, пожирающей всё силы.
Слепой силы.
Дракон сорвался с места, жемчужные крылья развернулись. Магия, средоточие его сердца, ожила, властно распространяясь по жилам, замещая собой кровь.
Тело лежащего человека поднялось, словно приникая к бронированной груди дракона; и они рванулись.
Творившееся вокруг них стремительно утрачивало всякую различимость. Распадалось большое и малое, видимое и невидимое. Твёрдое, текучее, воздушное – всё.
И лишь страшный жар, проникавший и плавивший сами кости сущего, оставался неизменным.
Исчезло Дно Миров, и неведомо даже, было ли оно когда-то вообще?..
Но среди вселенского катаклизма, среди жара, среди павших столпов реальности и Межреальности, среди ярящихся волн Ничто рождалась крупица чего-то иного.
Жемчужный дракон отчаянно ударил крыльями, ускоряя и без того безумный лёт. Словно почуяв добычу, со всех сторон хлынули потоки и надвинулись стены – Небытия, абсолютного Ничто, где не оставалось даже смыслов, идей и понятий.
Руки человека крепко обхватывали шею дракона.
Бездна стремительно заполнялась, и лишь далеко-далеко вверху – а может, и внизу, ибо тяжесть перестала существовать – словно солнце сквозь облака, смутно мерцало Нечто, единственное определённое, отличающееся от ярящегося вокруг распада.
Дракон вытянулся стрелой, изверг поток пламени – оно обволокло его призрачным коконом. Исполинский мешок захлопывался, стены, которые не стены, и пустота, которая не пустота, торжествовали победу.
Крошечная жемчужная искра вспыхнула ярко-ярко, тщась превзойти и тьму, и пустоту, и жар.
Темнота распространялась, голодная, жаждущая заполнения, столь же быстрая, сколь и свет, неистовая и непобедимая.
Но быстрее света и тьмы, быстрее мысли и божественного слова, быстрее всего, что было, есть и будет, мчался в эти мгновения жемчужный дракон, и само время рушилось на его пути, не в силах подчинить его себе.
Жемчужная искра обернулась лентой серебристого мерцающего огня, и его обнимала другая лента, алая, словно весенний рассвет.
Они вдвоём пробивали сходящиеся края бездны, вдвоём пронзали тьму и пустоту – и в последний миг, когда великая пустота наконец сомкнула жадную пасть, они достигли туманного солнца.
Время прекратило течение своё и вновь начало.
Мир изменился.
Изменилось всё.
Прошло мгновение, прошла вечность.